Гельцер М.
УСТУПИЛ ЛИ СЕРТОРИЙ МИТРИДАТУ ПРОВИНЦИЮ АЗИЯ?1
Используется греческий шрифт Текст приводится по изданию: «Studia historica». Volume III. Москва, 2003.

[с. 83] Заслугой Гельмута Берве является то, что в своей остроумной статье² он поднял упомянутый вопрос. Имеющиеся по данному вопросу фрагменты источников противоречат друг другу (App. Mithr. 68. 288; Plut. Sert. 23). Аппиан безусловно утверждает это³, тогда как Плутарх самым решительным образом оспаривает то, что была сделана столь далеко идущая уступка. Как говорит Берве, современные исследования единогласно отдают предпочтение Плутарху⁴. Сам он, однако, уверен, что следует присоединиться к Аппиану. Поскольку в сообщении Аппиана налицо антипатия по отношению к Серторию, а Плутарх, напротив, явно благоволит ему, то Берве пытается решить вопрос о ценности обоих отрывков с точки зрения источниковедческой критики. В противоположность распространённому мнению о том, что Плутархова биография Сертория основана на «Истории» Саллюстия⁵, он считает последнего источником лишь 7—21 глав⁶. Главы 22—24, где рассматриваются отношения Сертория с Митридатом, он воспринимает как «апологетический энкомий», который следует отделить от Саллюстиева материала и который мог возникнуть лишь в эпоху империи, и его «ценность как исторического источника оказывается незначительной»⁷.

Я не уверен, что приведенные аргументы дезавуируют свидетельство Плутарха. Все эти три главы (22—24) не выпадают из общей композиции. В гл. 21 Плутарх изображает Сертория на вершине могущества в 75 г.⁸ Помпей бессилен что-либо сделать и обращается с призывом о помощи в Рим (см. Sall. Hist. II. 98). Метелл доказывает своё уважение к Серторию тем, что назначает большие награды за его голову и, кроме того, слишком пышным празднованием своих побед (см. Sall. Hist. II. 70). Сам Серторий демонстрирует уверенность в себе тем, что из проскрибированных сенаторов и прочих находящихся у него [с. 84] римлян создаёт сенат и назначает квесторов и преторов. Плутарх видит в этом подлинное проявление достойного римлянина патриотического образа мыслей (Sert. 22). Другим доказательством этого высокого чувства является его поведение по отношению к послам Митридата, которым — в противоположность своему сенату — отказывает в уступке провинции Азия (гл. 23). Соответствующим образом действует впоследствии στρατηγός (praetor) Марк Марий⁹, которого он отправляет в Азию (гл. 24). В то время как великие деяния Сертория уже пробуждают в затравленных римских гражданах в далёкой Азии надежду на перемену режима, в Испании они приводят к его падению. Ибо, как только соратники Сертория благодаря победам последнего убеждаются в своей безопасности, их охватывают зависть и ревность к его власти. Перперна начинает активную кампанию против Сертория как тирана. Вместе со своими единомышленниками он переманивает испанцев и принуждает Сертория перейти по отношению к ним от мягкости к насилию (гл. 25). Наконец последний становится жертвой организованного Перперной заговора (гл. 26).

Таким же образом поступает Плутарх и в других главах. Приглашение Сертория лузитанами даёт ему повод порассуждать о его характере (гл. 10). Далее он рассказывает, как Серторий с помощью прирученной лани обретает власть над душами суеверных варваров (гл. 11). После краткого сообщения о первых годах войны в гл. 14—15 следуют подробности, свидетельствующие о популярности Сертория у испанцев и римлян. И в отдельных случаях преобладает анекдотическое начало (16, 17), так что я не могу принять точку зрения о «строго анналистическом порядке» изложения в гл. 17—21, как то подчёркивает Берве. Мы должны согласиться с тем, что в жизнеописании Сертория Плутарх по возможности разрабатывает биографо-этические установки за счёт полноты фактов, как он объясняет это в гл. 1 «Александра».

Далее Берве особо подчеркивает то обстоятельство, что в гл. 24 в устах Митридата олицетворением Рима является Palatium¹⁰. Это могло иметь место впервые лишь в эпоху империи. Я не понимаю, почему Митридат, который, как известно, глубоко изучал римскую историю (Pomp. Trog. ap. Iust. XXXVIII. 4. 5—6), должен был знать, что Palatium считается центром города Рима (Liv. I. 7)¹¹. Само собою разумеется, нельзя возразить против гипотезы о том, что Плутарх, как полагает Берве¹², черпал материал для биографии Сертория только в трудах эпохи империи, нигде не пользовался Саллюстием напрямую. Но фрагмент «Истории» Саллюстия доказывает, что последний берёт своего земляка под защиту от царившей до сих пор iniuria scriptorum и, конечно, более логично приписать апологетическую тенденцию Плутарховой биографии именно влиянию Саллюстия как первому автору эпохи империи. Та же тенденция налицо в [с. 85] 6-й главе, где, как и в 22-й, отметается упрёк в том, что Серторий утратил какое-либо представление об интересах Рима.

Особенно высоко оценивает Плутарх прирождённую гуманность Сертория (Plut. Sert. 10, 22, 25). Только интриги Перперны приводят к тому, что, увлечённый на неправый путь, он приказывает умертвить или обратить в рабство заложников в Оске (гл. 25). Совершенно иначе представлено всё у Аппиана. В «Гражданских войнах» (I. 109. 511) уже под 76-м годом рассказывается, что Серторий, возмущённый изнасилованием испанской женщины, велел казнить целую римскую когорту. Этот аспект помогает понять апологетический пыл Плутарха (Sert. 6 и 22), который доказывает, что при всём хорошем обращении с испанцами Серторий служил только римским интересам и что достигнутая им власть над ними содействовала освобождению Рима. О следующей вспышке «дикого варварства» Аппиан сообщает под 74-м годом (BC. I. 112. 520). Серторий борется против растущего дезертирства. То, что перебегавшие к Метеллу были в основном римлянами, привело к созданию Серторием лейб-гвардии исключительно из испанцев. Эта мера, однако, ухудшает отношения последнего с теми из римлян, кто ещё не покинул его. Они, которые хотели сражаться за Сертория против своего отечества, третировались им как ненадёжные люди и подвергались издевательствам со стороны испанцев. Несмотря на это, они пока терпели Сертория благодаря его удивительным успехам, снискавшим ему у кельтиберов прозвище Ганнибала (App. BC. I. 112. 522; ср.: Tac. Hist. IV. 13. 2)¹³. Но в 73 г. (здесь и далее — до н. э.)¹⁴ этому приходит конец (App. BC. I. 113. 523). Серторий утрачивает прежнюю энергию, предаётся разврату и несёт поражение за поражением. При этом усиливаются его вспыльчивость и подозрительность, так что Перперне приходится опасаться за свою жизнь и для собственной безопасности совершить покушение на главнокомандующего. Однако после убийства Сертория у него возникают трудности, мешающие ему стать преемником последнего. И ему приходится прибегнуть к жесточайшим средствам устрашения — он приказывает казнить трёх знатных римлян и собственного племянника (App. BC. I. 114. 533). Недовольство войск Перперна временно успокаивает тем, что освобождает людей, взятых под арест Серторием, и возвращает испанцам заложников (I. 114. 534). Но он не может рассчитывать на них, и уже через девять дней Помпей приуготовляет ему плачевный конец. Очевидно, что в версии Аппиана убийство Сертория представлено как самооборона, но падение Перперны изображается в столь же неблагоприятном свете, как и у Плутарха (Sert. 27). Оба автора одобряют то, что Помпей приказал казнить Перперну несмотря на его предложение выдать переписку Сертория с римскими политиками (App. BC. I. 115. 537). Однако раздавались также голоса, [с. 86] осуждавшие Помпея за убийство Перперны (Plut. Pomp. 20. 3—4; Val. Max. VI. 2. 8). С другой стороны, его хвалили за то, что во время триумфа в 71 г. он не упомянул имени Сертория (Plin. NH. VII. 96).

Из всего этого обзора я заключаю, что различные мнения о Сертории стали появляться уже во время войны с ним и сразу же после неё. Особую роль сыграл здесь, несомненно, явный контраст с Перперной (Plut. Sert. 15), параллельно с которым развивается в дальнейшем напряжённость между римлянами и испанцами. В такой же связи находятся и противоречащие друг другу сообщения о договоре с Митридатом. У Аппиана (Mithr. 68. 288) именно Серторий отдаёт царю, кроме Вифинии, Пафлагонии, Каппадокии и Галатии, также и римскую провинцию; у Плутарха (Sert. 23) Митридат требует всю Азию, которою владел накануне мира в Дардане в 85 г. Серторий вносит этот вопрос на обсуждение своего сената. Последний хочет одобрить все требования царя, Серторий же, напротив, с возмущением отвергает уступку законно приобретённой римлянами провинции.

Против достоверности сообщения Аппиана говорит уже то обстоятельство, что такая не имеющая аналогий¹⁵ в римской истории государственная измена в прочей литературе — за исключением Плутарха — не оставила никаких следов, например, у Цицерона (Verr. II. 1. 87). Однако надёжное разрешение проблемы мы можем найти, только дав ответ на вопрос, следует ли рассматривать Сертория как предводителя испанских повстанцев или как римского политика. Если именно Серторий хотел из Испании завоевать Италию, он не мог, в конце концов, заранее уступить по договору богатейшую провинцию римского народа, для возвращения которой правительство популяров после смерти престарелого Мария отправило консула Валерия Флакка. Когда Митридат вёл переговоры с Суллой, он утверждал, будто Фимбрия предложит ему более благоприятные условия и ссылкой на это пытался удержать за собою Пафлагонию (App. Mithr. 56. 225; Plut. Sulla. 23. 6). Для Фимбрии, естественно, об Азии не могло идти и речи. Мы также читаем у Диона Кассия (XLIII. 4. 6), что Метелл Сципион в стеснённых обстоятельствах обещал царю Нумидию Юбе подарить всё, «чем владеют римляне в Африке». Но остаётся вопрос, собирался ли он выполнять своё обещание после победы. Уступка же Азии, безусловно, повлекла бы за собою и потерю Киликии, и это, вероятно, послужило причиной того, что Аппиан упустил из виду данное обстоятельство.

То, что Серторий ощущал себя римским полководцем (imperator), легко доказывается ссылками не только на апологетические пассажи Плутарха. То же самое демонстрирует фрагмент XCI книги Ливия (фрагмент 22 по изданию Вайсенборна — Мюллера). Согласно Аппиановой традиции (BC. I. 108. 508; Hisp. 101. 440), римский сенат уже в 77 г. ожидал вторжения Сертория в Италию и направил в Испанию для его отражения ещё одну армию, под [с. 87] командованием Помпея. Соответственно и письмо Помпея заканчивается угрозой, как бы Серторий не явился в Италию (Sall. Hist. II. 98. 10; Plut. Sert. 21. 8—9; Pomp. 20. 1). Прежде всего об этом свидетельствуют длительная переписка, которую поддерживал Серторий с ведущими политиками Рима и доказательства которой хотел предоставить Перперна (Plut. Sert. 27. 3—5; Pomp. 20. 4; App. BC. I. 115. 537). Берве оговаривает это обстоятельство¹⁶, но пытается по возможности преуменьшить связь между действиями Сертория и гражданской войной Суллы. Однако сами римляне думали об этом иначе. Плиний Старший (NH. VII. 96) пишет о триумфе Помпея в конце декабря 71 г.: «И, завершив гражданскую войну, которая побуждала всех врагов [Рима к выступлению против него], римский всадник вторично отпраздновал триумф» (belloque civili, quod omnia externa conciebat, extincto iterum triumphales currus eques R[omanus] induxit). Флор (III. 22. 10) говорит о триумфе Помпея: «Победившие полководцы, чтобы получить триумф, предпочли рассматривать войну с Испанией скорее как внешнюю, чем как гражданскую» (victores duces externum id magis quam civile bellum videri voluerunt, ut triumpharent) (пер. А. И. Немировского). У Ливия (fr. 22) Серторий объясняет представителям испанских civitates, «насколько для испанской провинции выгодно, чтобы его партия взяла верх» (quantum Hispaniae provinciae interesset suas partes superiores esse).

Если учесть всё это, то рассказ Плутарха о вступлении Мария в Азию в качестве уполномоченного Серторием магистрата (квестора или legatus pro praetore), следует признать достоверным. О том, что представители популяров столь же мало думали об уступке Митридату Азии тогда, как и в 85 г., свидетельствуют действия Цезаря, который во главе вспомогательного отряда прогнал из провинции царского офицера (Suet. Div. Iul. 4. 2). По возвращении в Рим в 72 г. он занимался тем, что помогал восстанавливаться в правах согражданам, бежавшим к Серторию (Suet. Div. Iul. 5; Dio Cass. XLIV. 47. 4).

Берве также считает слишком важным во время переговоров мнение самого Митридата¹⁷. Хитрый деспот, выдававший себя за потомка великого Александра (Pomp. Trog. ap. Iust. XXXVIII. 7. 1), он до самого конца вынашивал далеко идущие планы (Plut. Pomp. 41. 2; App. Mithr. 109. 517—521). Однако после того, как его владычество¹⁸ обрело свой плачевный конец под ударами армии опального Суллы, римский политик вряд ли мог всерьёз воспринимать чрезмерные притязания Митридата. Да и деяния в Азии её «освободителя» говорили против того, чтобы она рискнула вторично поддержать его (App. Mithr. 46. 177 sqq.). Коль скоро Серторий освободил провинцию от бремени контрибуции и расквартирования войск, то его власть была для неё, несомненно, предпочтительнее. Источники согласны в том, что Митридат искал союза с Серторием. Благодаря Цицерону (De imp. Cn. Pomp. 46) мы располагаем [с. 88] драгоценным сообщением о том, что его послы вели переговоры с Помпеем. Берве склонен расценивать это лишь как «разведку военной обстановки»¹⁹. Однако Цицерон уверяет, что Помпей отнюдь не рассматривал этого посла как шпиона. Последний же должен был прозондировать, чего хочет Помпей и стоящая за ним партия войны²⁰.

Отношения между Митридатом и populus Romanus с 85 г. были неопределёнными. Вначале Сулла как опальный находился не в том положении, чтобы заключать договоры, имеющие законную силу. Этим в 83 г. воспользовался Мурена (App. Mithr. 64. 265)²¹, и когда в 78 г. Сулла умер, мир ещё не был утверждён сенатом или комициями (App. Mithr. 67. 283). С тех пор как значительная часть римских военных сил оказалась скованной в Испании, это бездоговорное состояние по сравнению с 83 г. изменилось в пользу Митридата. Изображая выпавшие на долю Рима бедствия в речи консула 75 г. Гая Аврелия Котты, Саллюстий (Hist. II. 47. 7) говорит о них следующее: «Мы держим войско в Азии и Киликии, где стоят полчища Митридата» (exercitus in Asia Ciliciaque ob nimias opes Mithridates aluntur). В этих условиях именно такая политика царя, направленная на то, чтобы вырвать у римлян наивозможно выгодный договор (foedus), была правильной. Переговоры в Испании велись тогда о том, чтобы заключить соглашение с представителями Сертория. Традиция в лице Ливия (per. 93) и Аппиана (Mithr. 68. 289) подчёркивает, что Митридат начал третью войну лишь после того, как заключил с Серторием foedus. Этот foedus был договором с главою будущего римского правительства, а не соглашением с предводителем испанских разбойников. Аппиан и Плутарх едины в том, что Серторий вынес этот вопрос на обсуждение своего сената. После всего сказанного мы можем предположить, что он считал себя действующим от имени populus Romanus. Его легитимность была ничуть не меньше, чем у Суллы в 85 г. Правда, готовность Сертория уступить Митридату Вифинию, Галатию, Пафлагонию и Каппадокию являлась чудовищным предательством по отношению к римской политике последних десятилетий (Plut. Sulla. 22. 5; 23. 6) и сулила неплохую добычу Митридату. Поскольку тот и теперь — как ещё в 86 г. от Суллы — потребовал вдобавок ко всему также и Азию, понятно, что враждебная Серторию традиция впоследствии изобразила его полную капитуляцию перед требованиями царя. Далее нужно учесть, что договор не был окончательно сформулирован Серторием, так как Орозий (VI. 2. 12) пишет: «Серторий отправил к нему (Митридату) М. Мария для утверждения условий договора» (Sertorius ad eum M. Marium firmandi foederis causa misit). По-видимому, это [с. 89] указывает на продолжение переговоров. Лишь когда Марий больше не мог сражаться против законного проконсула Лукулла, он поступил на службу к царю. По-видимому, неслучайно, что он, согласно Аппиану, должен был направиться к царю именно за этим назначением. Орозий и здесь даёт информацию, отличную от Аппиановой: «его [Мария] царь, оставив при себе, сделал вскоре полководцем вместо Архелая» (quem rex apud se retentum brevi ducem fecit in locum Archelai).

Я заканчиваю свои заметки об источниковедческих вопросах и реальной политической обстановке тем, что даю отрицательный ответ на поставленный выше вопрос. При этом я оставляю в стороне характер Сертория, поскольку из-за противоречивых тенденций в источниках трудно судить о нём объективно. Хотя я не могу согласиться с Берве в одном, правда, очень важном пункте, мне всё же хотелось бы отметить, что я считаю начатое им наступление против современного образа Сертория²² совершенно обоснованным.

ПРИМЕЧАНИЯ