Эсхин. Речи. Против Тимарха.

Текст приводится по изданию: «Вестник древней истории», 1962, № 3.
Перевод с древнегреческого и примечания Э. Д. Фролова.
Любезно предоставил И. Е. Шибанов.

(1) Никому из граждан, афиняне, я никогда еще не предъявлял обвинений и никому еще не доставлял огорчений при рассмотрении отчетов по должности. Напротив, как я думаю, я показал себя человеком сдержанным и в том и в другом отношении. Тем не менее, видя, как нашему городу причиняется великий вред вот этим Тимархом, который вопреки законам выступает с речами перед народом, как на меня самого им возводятся клевета и поношение (каким именно образом — это я покажу далее в своей речи), (2) я решил, что будет величайшим позором не выступить на помощь всему нашему государству, законам, вам и себе. Зная, что он повинен в проступках, о которых вы слышали немного ранее, когда секретарь оглашал соответствующие документы, я и потребовал подвергнуть его этой проверке. И, по-видимому, граждане афиняне, не противоречат правде замечания, которые обычно делаются по поводу общественных процессов, а именно — что личная вражда очень часто способствует улучшению общественного порядка. (3) Впрочем, что касается всего этого процесса, то ни город наш, ни законы, ни вы, ни я не виновны в том, что Тимарх оказался вовлеченным в него; нет, во всем виноват он сам. Ведь законы предупреждали его, чтобы он ввиду своего постыдного образа жизни не выступал с речами перед народом. Они обращались к нему с предписанием отнюдь не тяжким, как я по крайней мере думаю, но очень даже легким. С другой стороны, если бы он был благоразумен, он мог бы также воздержаться от клеветы на меня. Впрочем, я полагаю, что обо всем этом мною уже достаточно сказано в настоящем вступлении.

(4) Я хорошо знаю, граждане афиняне, что вещи, о которых я намерен говорить в начале своего выступления, вы слышали, по-видимому, уже от других. Однако мне кажется, будет уместно, если и я теперь выступлю перед вами с тем же самым рассуждением. В самом деле, общепризнано, что во всем мире есть три вида государственного устройства: тирания, олигархия и демократия. Тирании и олигархии управляются личной волею правителей, а государства с демократическим строем — установленными законами³. (5) Вы хорошо также знаете, афиняне, что безопасность граждан демократического государства и его политический строй охраняют законы, тогда как безопасность тиранов и олигархов — недоверие и вооруженная стража. Поэтому олигархам и всем, кто управляет государством на основе неравенства, надо остерегаться людей, которые насильственным путем стремятся ниспровергнуть существующий порядок. Напротив, нам, чье государство основано на равенстве и законности, нужно остерегаться тех, чьи речи или чей образ жизни противоречат законам. Ибо вы будете сильны лишь в том случае, если у вас будут хорошие законы и вам не будут угрожать те, кто их нарушает. (6) Я считаю, что когда мы составляем законы, мы должны заботиться только о том, чтобы принять законы хорошие и полезные для нашего государства. Однако, коль скоро мы приняли эти законы, надо повиноваться им, а неповинующихся — наказывать, если только мы желаем процветания нашему государству. В самом деле, посмотрите, афиняне, какую заботу проявляли о нравственности знаменитый законодатель древности Солон, Дракон и другие законодатели тех времен. (7) Прежде всего они установили законы, касающиеся поведения наших детей, указав в ясных и точных выражениях, какой образ жизни должен вести мальчик — сын свободных родителей и как следует его воспитывать. Затем они установили законы для юношей и, наконец, в-третьих, для людей другого возраста — не только для частных лиц, но и для ораторов. Записав эти законы на стелах, они передали их вам и вас назначили их стражами. (8) Вот и я хочу теперь в своей речи перед вами воспользоваться тем же порядком, какой соблюдает в своих законах законодатель. Сначала я изложу вам законы, которые касаются поведения наших детей, затем те, которые установлены для юношей, и, наконец, в-третьих, те, что установлены для людей другого возраста — не только для частных лиц, но и для ораторов. Ибо я думаю, что так мои речи будут более всего вам понятны. Вместе с тем я хочу, афиняне, сначала изложить перед вами требования, которые выдвигают законы нашего государства, а затем сравнить с ними поведение Тимарха. Вы найдете тогда, что его образ жизни полностью противоречит всем нашим законам.

(9) Итак, рассмотрим прежде всего отношение законодателя к учителям, которым мы по необходимости доверяем наших детей. Насущный хлеб у этих людей зависит от их нравственного образа жизни, тогда как дурное поведение может привести их к нужде. Тем не менее законодатель проявляет недоверие к ним и потому указывает в ясных и точных выражениях, во-первых, час, когда мальчику — сыну свободных родителей следует идти в школу, затем, с каким количеством товарищей приходить туда и когда именно уходить. (10) Он запрещает открывать учителям школы, а преподавателям гимнастики — палестры ранее, чем взойдет солнце, и предписывает закрывать их до захода солнца, относясь, таким образом, с величайшим подозрением ко всему, что связано с уединением и темнотой. Он также указывает, какими и какого возраста должны быть юноши, посещающие эти места, какие должностные лица должны присматривать за всем этим. Он дает указания относительно обязанностей педагогов, о празднике Муз, справляемом в школах, о празднике Гермеса, справляемом в палестрах, и, наконец, об участии мальчиков в киклических⁴ хорах. (11) Так, он требует, чтобы хорег, намеревающийся потратить на вас свое имущество, обязательно был старше сорока лет с тем, чтобы он находился уже в таком возрасте, которому более всего присуще благоразумие, и только тогда общался с вашими детьми. Секретарь огласит вам сейчас эти законы, чтобы вы знали, что, по мнению законодателя, мальчик, получивший хорошее воспитание, возмужав, станет полезным гражданином для своего города. Напротив, когда природа человека с самого начала сталкивается с плохим воспитанием, тогда, полагал законодатель, из плохо воспитанных детей и граждане получаются подобные этому Тимарху. Прочитай им эти законы.

(12) «Учителя детей пусть открывают школы не ранее восхода солнца, а закрывают их до захода солнца. И пусть не разрешается лицам, вышедшим из детского возраста, входить в школу, когда внутри находятся дети, если только это не сын учителя, или не брат, или не муж дочери. Если же кто-либо вопреки этому войдет, то пусть его покарают смертью. Гимнасиархи никоим образом пусть не разрешают взрослым участвовать в празднике Гермеса вместе с детьми. Если же гимнасиарх позволит и не удалит их из гимнасия, то он подлежит ответственности на основании закона о развращении детей свободных родителей. Хореги, назначаемые народом, должны быть в возрасте старше сорока лет».

(13) После этого, афиняне, законодатель переходит к преступлениям, которые, как бы велики они ни были, действительно случаются в нашем городе. Ведь именно потому, что люди совершают неподобающие поступки, древние и установили, в конце концов, свои законы. Так вот, закон ясно говорит: если кого-нибудь отдаст за плату в любовники его отец, или брат, или дядя, или опекун, или вообще кто-нибудь из тех, кто имеет над ним власть, то против самого мальчика не разрешается вчинять иск, а против отдавшего и взявшего разрешается: против первого потому, что отдал, а против второго потому, что взял. Для каждого из них закон установил одинаковые наказания. Кроме того, он указывает, что мальчику, которого отдадут за плату в любовники, не обязательно по достижении совершеннолетия содержать своего отца или предоставлять ему жилище. Однако, когда отец умрет, сын должен похоронить его и совершить другие положенные обряды. (14) Посмотрите, афиняне, сколь прекрасны распоряжения закона. При жизни такой отец лишается пользы от наличия детей подобно тому, как он сам лишил своего сына права свободно говорить⁶. По смерти же, когда благодетельствуемый больше не чувствует услуги, которую ему оказывают, но вместе с тем необходимо проявить уважение к закону и религии, он удостаивается погребения и для него совершаются другие положенные обряды. Далее, какой еще закон установил законодатель для охраны наших детей? Закон о сводничестве, который назначает страшное наказание, если кто-нибудь станет совращать свободного мальчика или женщину. (15) А еще какой? Закон о насилии, который одним понятием охватывает все преступления такого рода. В нем ясно написано: если кто-нибудь станет чинить насилие над мальчиком, — а так именно и поступает тот, кто за плату берет его к себе в любовники, — или над мужчиной, или над женщиной, над кем-либо из свободных или из рабов и станет творить беззаконие над кем-либо из них, то он подлежит суду по обвинению в насилии. Закон определил также наказание или штраф, которому должен подвергнуться виновный. Прочитай этот закон.

(16) «Если кто-нибудь из афинян учинит насилие над свободным мальчиком, то лицо, имеющее власть над этим мальчиком, может выступить с жалобой перед фесмофетами, определив заранее желательное наказание. Тот, кого суд признает виновным, должен быть передан Одиннадцати⁷ и казнен в тот же день. Если же его приговорят к штрафу, пусть он выплатит его в течение одиннадцати дней после вынесения приговора в том случае, если не может уплатить немедленно; а до тех пор, пока не уплатит, пусть находится в заключении. Пусть подлежат ответственности на таких же основаниях также и те, кто творит подобные беззакония над рабами».

(17) Конечно, быть может, кто-нибудь, выслушав все это, спросит тотчас же с удивлением: с какой это стати в законе о насилии сделана приписка о рабах? Однако если вы подумаете над этим, граждане афиняне, то вы найдете, что это замечание имеет очень глубокий смысл. Разумеется, законодатель заботился не о рабах; нет, он хотел приучить вас воздерживаться от всякого насилия над свободными людьми и потому сделал приписку о том, что даже над рабами нельзя чинить насилия. Вообще, по мнению законодателя, всякий, кто в демократическом обществе поступает как насильник по отношению к кому бы то ни было, не достоин участвовать вместе с другими в управлении государством. (18) Я прошу вас, граждане афиняне, вспомнить также о том, что здесь законодатель говорит еще не о самом мальчике, но о тех, кто его окружает: об отце, о брате, об опекуне, об учителях и вообще обо всех, кто имеет над ним власть. Но коль скоро мальчик внесен в список граждан⁸, коль скоро он узнал законы города и может уже отличать хорошее от плохого, вот тут, Тимарх, законодатель говорит уже о нем самом, а не о ком-либо другом. (19) Что же он приказывает? Если кто-нибудь из афинян, заявляет он, станет предаваться распутству, то не дозволено ему будет избираться в коллегию девяти архонтов, — без сомнения, потому, что эта должность связана с получением венка, — и исполнять жреческие обязанности, поскольку его тело осквернено. Он не может, продолжает законодатель, ни быть общественным защитником, ни исполнять когда-либо какую-нибудь должность ни в нашей стране, ни за ее пределами, ни ту, на которую назначают по жребию, ни ту, на которую избирают голосованием. (20) Он не может также ни исполнять обязанности глашатая, ни участвовать в посольствах, ни выступать в качестве обвинителя или платного доносчика против тех, кто участвовал в посольствах, ни высказывать когда-либо свое мнение ни в Совете, ни в народном собрании, даже если он очень искусен в красноречии. Если же кто-нибудь станет поступать вопреки этому, то он подлежит суду по обвинению в распутстве, причем законодатель установил в этом случае самые тяжкие наказания для виновных. Прочитай им теперь и этот закон. Вы будете знать тогда, вопреки каким вашим законам, справедливым и мудрым, осмелился выступать с речами перед народом этот Тимарх, этот негодяй, о нравах которого вам всем хорошо известно.

(21) «Если какой-либо афинянин станет предаваться распутству, то не дозволено ему будет избираться в коллегию девяти архонтов и исполнять жреческие обязанности или же быть общественным защитником. Он не может исполнять никакую должность ни в нашей стране, ни за её пределами, ни ту, на которую назначают по жребию, ни ту, на которую избирают голосованием. Он не может также ни быть посланным в качестве глашатая, ни высказывать свое мнение, ни участвовать в общественных жертвоприношениях, ни увенчиваться венком наравне с остальными гражданами, ни переходить пределы освященных участков городской площади. Если же кто-нибудь станет так поступать, то его следует осудить за распутство и покарать смертью».

(22) Этот закон установлен для юношей, которые с легкостью погрешают против собственного тела; те, которые я огласил вам немного ранее, касались мальчиков, а те, о которых я намерен говорить теперь, относятся ко всем остальным афинянам. Действительно, покончив с законами, о которых вы уже слышали, законодатель подумал о том, каким образом вы должны, собираясь на народное собрание, совещаться о важнейших делах государства. С чего же он тут начинает? С законов о благопристойном поведении, как гласит его собственное определение. Он начинает прежде всего с вопросов нравственности, поскольку там, где поведение людей отличается наибольшей благопристойностью, управление государством осуществляется лучше всего. (23) Каким же образом, согласно предписаниям законодателя, проэдры⁹ должны вести заседание? После того, как очистительная жертва будет обнесена вокруг собрания и глашатай, по обычаю предков, обратится к богам с молитвами, проэдры, согласно закону, должны сначала поставить на голосование предложения, касающиеся отеческих святынь, глашатаев, посольств и прочих мирских дел. Затем глашатай спрашивает: «Кто из людей старше пятидесяти лет желает выступить с речью?» Когда все эти выскажутся, тогда уже он приглашает выступать всякого желающего из остальных афинян, кому дозволено¹⁰. (24) Обратите внимание, граждане афиняне, как прекрасно это установление! Законодатель, несомненно, хорошо знал, что люди, старшие по возрасту, далеко превосходят всех остальных своим умом, однако им начинает уже не хватать решимости вследствие их опытности в делах. Желая приучить этих людей, обладающих лучшим умом, к обязательному участию в общих прениях и не имея возможности обратиться к каждому из них по имени, он называет их всех одним общим именем, по их возрасту, и таким образом приглашает их на трибуну и побуждает выступать с речами перед народом. Вместе с тем он учит более молодых уважать старших, уступать им во всем и таким образом почитать старость, к которой все мы придем, если только доживём. (25) А как скромны были раньше знаменитые ораторы: Перикл, Фемистокл, Аристид — тот самый который имел прозвище, совершенно не похожее на прозвище этого Тимарха! То, что у всех у нас вошло теперь в привычку — выступая, держать руку снаружи, — это казалось им тогда чем-то дерзким, и они остерегались это делать. Я думаю, что могу показать вам прямое, вещественное доказательство этого. Я уверен, что все вы в свое время бывали на Саламине и видели там статую Солона. Вы сами можете подтвердить, что на площади у саламинян водружена статуя, изображающая Солона держащим руку под плащом. Это, граждане афиняне, живое воспроизведение манеры и позы, с которой Солон выступал перед афинским народом. (26) Обратите же внимание, граждане афиняне, насколько Солон и те мужи, о которых я упомянул немного ранее, отличались от Тимарха. Ведь они стыдились даже руку держать снаружи при выступлении, а этот не когда-то там раньше, но буквально на днях, сбросив плащ, голый, словно борец, бесновался в народном собрании. Физически он выглядел при этом настолько мерзко и отвратительно от постоянного пьянства и разгула, что все честные люди закрылись плащами, стыдясь за наш город, поскольку мы можем пользоваться такими советниками. (27) Имея в виду подобные случаи, законодатель ясно указал, кто должен выступать с речами перед народом и кому нельзя этого делать. Он не лишает доступа к трибуне людей, которые не насчитывают стратегов среди своих предков, равно как и тех, кто занимается каким-либо ремеслом, добывая себе необходимое пропитание. Напротив, к этим именно он и благоволит более всего и потому неоднократно обращается к ним с вопросом: «Кто желает выступить с речью?» (28) Кому же, по его мнению, нельзя выступать с речами? Тем, кто вел постыдный образ жизни; им он не разрешает выступать перед народом. А где он все это разъясняет? В законе о проверке гражданской пригодности ораторов. Если, заявляет он, в народном собрании попытается выступить человек, который бьет своего отца или мать или не содержит их, или не предоставляет им жилища, то он будет лишен права говорить. И, клянусь Зевсом, это — прекрасное установление, по крайней мере на мой взгляд. Почему? Потому что если человек дурно относится к тем, кого он должен почитать наравне с богами, то спрашивается: что тогда могут ожидать от него чужие люди и вообще весь город? (29) А какой другой категории людей законодатель воспретил выступать с речами? Тем, говорит он, кто не участвует в походах, в которые его назначают, или кто бросил щит. Это справедливая оговорка. Почему? Да потому, милейший, что если ты не берешь в руки оружия для защиты нашего города или не можешь защищать его по своей трусости, то не считай себя вправе и подавать ему советы. Ну, а в-третьих, о ком говорит законодатель? О тех, кто по его выражению занимался проституцией или предавался распутству. Ибо тот, кто тело свое продал на поругание, тот, по мнению законодателя, легко продаст и общее благо государства. (30) Ну, а в-четвертых, о ком он говорит? О тех, кто, по его выражению, промотал либо отцовское достояние, либо другое какое-нибудь имущество, доставшееся ему по наследству. Ибо тот, кто собственным домом управлял плохо, тот, по мнению законодателя, и общим достоянием государства распорядится подобным же образом. И вообще законодателю казалось невозможным, чтобы один и тот же человек в частной жизни был дурным, а в общественной порядочным. Он считал, что оратор, идя к трибуне, должен позаботиться сначала о жизни своей, а затем уже о речах. (31) Он был убежден в том, что речи благородного человека, даже если они составлены коряво и безыскусственно, будут полезны для слушателей, тогда как речи мерзавца, надругавшегося над собственным телом и промотавшего постыдным образом отцовское состояние, не принесут слушателям никакой пользы, даже если они будут произнесены по всем правилам ораторского искусства. (32) Вот каких людей законодатель удаляет с трибуны! Вот кому он запрещает выступать с речами перед народом! Если же кто-нибудь вопреки этому станет не только выступать, но и ябедничать, и бесчинствовать и государство не сможет более терпеть такого человека, тогда, заявляет законодатель, всякий желающий из афинян, кто имеет на это право¹¹, может потребовать проверки его гражданской пригодности. Вам же законодатель приказывает разбирать это дело на суде. В соответствии с этим законом я и явился нынче на ваше заседание.

(33) Таковы те законы, которые были приняты в прежнее время. Однако вы добавили к ним еще один новый закон после той милой сцены, которую этот человек, словно борец, устроил в народном собрании¹². Возмущенные происшедшим, вы решили на каждом народном собрании выбирать по жребию одну филу, которая должна занять места у трибуны и председательствовать на собрании¹³. Какие же обязанности установил для этой филы автор законопроекта? Он требует, чтобы члены этой филы были готовы помочь законам и демократии. Ибо он считает, что если мы не получим откуда-нибудь помощи против людей, ведущих, подобно Тимарху, постыдный образ жизни, то мы не сможем больше совещаться о важнейших делах государства. (34) Бесполезно, афиняне, стараться криками согнать таких людей с трибуны: ведь они лишены чувства стыда. Однако их можно отучить от этого наказанием: ведь только так могут они стать более или менее сносными.

Итак, секретарь огласит вам сейчас законы, установленные для ораторов и трактующие об их благопристойном поведении. Что же касается закона о председательстве фил, то этот Тимарх и другие подобные ему ораторы, сговорившись, обжаловали его как ненужный. Ведь они стремятся к тому, чтобы им можно было и говорить и жить, как они сами хотят.

(35) «Если кто-нибудь из ораторов станет выступать в Совете или в народном собрании не по существу внесённого предложения, или не о каждом в отдельности, или дважды об одном и том же во время одного и того же заседания, или будет браниться, или скверно отзываться о ком-либо, или стучать ногами, или во время обсуждения встанет и будет говорить о чём-либо не с трибуны, или будет подстрекать или отвлекать председателя, то после роспуска народного собрания или Совета проэдры имеют право наказать такого оратора за каждый проступок штрафом в размере до пятидесяти драхм и внести эту сумму в списки практоров¹⁴. Если же виновный будет заслуживать большего наказания, то проэдры, наложив на него штраф в размере до пятидесяти драхм, могут возбудить против него судебное преследование в Совете или на первом же народном собрании. После вызова в суд пусть судят. И если при тайном голосовании против такого оратора будет вынесен обвинительный приговор, проэдры должны внести сумму штрафа в списки практоров».

(36) Итак, вы выслушали законы, афиняне, и я уверен, что вы нашли их хорошими. Однако от вас одних зависит теперь, чтобы эти законы были полезными или бесполезными. Ведь если вы будете наказывать преступников, то законы у вас будут хорошими и имеющими силу, а если будете прощать, то хорошими они, конечно, останутся, но силу свою потеряют.

(37) Как я и обещал вам в начале своего выступления, я хочу теперь, после того как я рассказал о законах, сравнить с ними поведение Тимарха, чтобы вы знали, насколько оно противоречит вашим законам. При этом я прошу вас, афиняне, иметь ко мне снисхождение, если, вынужденный говорить о занятиях по природе своей некрасивых, но тем не менее характерных для этого человека, я прибегну подчас к таким выражениям, которые соответствуют делам Тимарха. (38) Ибо по справедливости вам следует порицать не меня, если я что-нибудь назову своим именем, желая рассказать вам всю правду, но скорее этого человека. Ведь он вел настолько постыдный образ жизни, что всякому, кто станет рассказывать о его поступках, невозможно будет пользоваться всегда таким языком, каким хочется: придется иногда прибегнуть к словам такого же рода, как и его дела. Все-таки я постараюсь делать это как можно реже.

(39) Обратите также внимание, афиняне, сколь сдержанно я намерен вести себя по отношению к этому Тимарху. Я опускаю все безобразия, которые он учинял над своим телом еще мальчиком: пусть все это будет лишено силы, как не имеют силы поступки, совершенные при Тридцати¹⁵ или до Евклида¹⁶, или если какой другой когда-либо устанавливался срок давности. Напротив, все, что он совершил уже сознательно, юношей, когда он доподлинно был знаком с законами нашего города, — это я включу в свою обвинительную речь, к этому я прошу вас отнестись со всею серьёзностью.

(40) По выходе из детского возраста этот человек начал с того, что обосновался в Пирее в лечебнице Евтидика под предлогом обучения этому ремеслу, а на самом деле, решив торговать собою, как это показали в дальнейшем его поступки. Впрочем, о всех купцах, или других чужеземцах, или о наших гражданах, кто в ту пору воспользовался услугами Тимарха, я охотно умолчу, чтобы не говорили, что я слишком уж копаюсь во всем. Я расскажу лишь о тех, в чьих домах он жил на позор себе и нашему городу, предаваясь за плату таким делам, которыми закон запрещает заниматься под страхом недопущения впоследствии к ораторской трибуне. (41) Есть тут, граждане афиняне, некий Мисгол, сын Навкрата, из дема Коллит, человек в прочих отношениях вполне порядочный, так что никто не смог бы его ни в чем упрекнуть, однако весьма приверженный к подобного рода делам и потому привыкший держать всегда при себе разных кифаредов и кифаристов. Все это я говорю не ради грязных подробностей, но чтобы вы знали, что это за человек. Так вот, этот Мисгол, узнав, с какой целью Тимарх проводит время в лечебнице, за определенную сумму сманил его оттуда и принял к себе. А был Тимарх тогда упитанным юнцом, охочим до мерзостей и вполне подходящим для того дела, которое решили: Мисгол — делать, а сам он — терпеть. (42) На все это Тимарх решился без колебаний: он сразу изъявил готовность, хотя и не нуждался ни в чем необходимом. Ведь отец оставил ему весьма значительное состояние, которое он промотал, как я покажу в ходе своего выступления. Он решился на такой шаг только потому, что был рабом самых постыдных удовольствий: лакомых блюд, роскошных обедов, флейтисток, гетер, игры в кости и прочих таких же страстей, которым благородный и свободный человек не должен позволять брать над собою верх. Этот же мерзавец не постыдился бросить отчий дом и жить, в расцвете своей юности, у Мисгола, который не был другом их семьи и не приходился ему ни сверстником, ни опекуном, но, напротив, был совершенно чужим человеком, старше его по возрасту, необузданным в такого рода страстях. (43) Много и других достойных осмеяния поступков было совершено Тимархом в то время. Об одном из них я хочу вам теперь рассказать. Как-то, во время Городских дионисий¹⁷, справлялась торжественная процессия. Мисгол, взявший к себе этого негодяя, и Фэдр, сын Каллия, из дема Сфетт, собирались вместе принять в ней участие. Было условлено, что Тимарх также присоединится к ним. Итак, они занимались необходимыми приготовлениями, однако он все не возвращался. Раздраженный этим, Мисгол пускается вместе с Фэдром на поиски Тимарха и с помощью чьих-то указаний находит его на квартире в наёмном доме, где он завтракал с какими-то чужеземцами. Мисгол и Фэдр набросились на чужеземцев с угрозами и даже требовали, чтобы те следовали за ними в тюрьму, поскольку, мол, они совратили свободного юношу. В страхе те убежали, бросив свой завтрак. (44) А что я говорю правду, это знают все, кто был знаком в те времена с Мисголом и Тимархом. Поэтому я страшно рад, что сужусь сейчас с человеком, который вам хорошо знаком и притом не чем иным, как самим своим образом жизни, о котором вам и предстоит теперь вынести свой приговор. Ведь о фактах, никому не известных, обвинитель, конечно, должен представить ясные доказательства. Наоборот, по поводу общепризнанных вещей нетрудное дело, я думаю, выступать с обвинением: нужно только напомнить о них слушателям. (45) Хотя дело это общеизвестно, я, тем не менее, поскольку мы выступаем перед судом, составил для Мисгола свидетельское показание, правдивое и в то же время, смею думать, вполне корректное. Ибо я не называю там своими именами дела, которыми он занимался с Тимархом, и вообще не пишу там ничего такого, за что свидетеля, подтверждающего истин