Эсхин. Речи. О преступном посольстве.

Текст приводится по изданию: «Вестник древней истории», 1962, № 3.
Перевод проф. Н. И. Новосадского под редакцией К. М. Колобовой.
Любезно предоставил И. Е. Шибанов.

(1) Я прошу вас, граждане афиняне, не отказать благосклонно выслушать мою речь, принимая во внимание, как велика угрожающая мне опасность, как много обвинений, от которых я должен оправдаться, а также искусство и подготовку моего обвинителя и то озлобление, с каким он решился обратиться к лицам, давшим клятву беспристрастно выслушать обе тяжущиеся стороны, с увещанием не обращать внимания на речь подсудимого. (2) И это он предложил не вследствие вражды ко мне, ибо ни один клеветник не относится с враждой к невинно обвиняемым; и даже те, которые говорят правду, не мешают обвиняемому добиться слова. Ведь только тогда обвинение оказывает влияние на слушателей, когда обвиняемый, получив возможность оправдаться, окажется не в состоянии опровергнуть возведенных на него обвинений. (3) Однако, несомненно, Демосфен не рад правдивым речам, да и не так он настроен. Наоборот, он стремится возбудить против меня ваш гнев. Он обвинил меня во взяточничестве; но он не заслуживает доверия, когда подозрение касается этого предмета, так как тот, кто побуждает судей негодовать на взятки, сам должен стоять далеко от подобных дел. (4) Граждане афиняне, когда я слушал обвинение Демосфена, то я испугался в этот день, как никогда раньше; и никогда я не возмущался более, чем теперь, никогда так чрезмерно не радовался. Я испугался, да еще и теперь боюсь, чтобы некоторые из вас не ошиблись во мне, увлеченные коварными и злобными антитезами. Я вышел из себя и вознегодовал на обвинение¹, когда Демосфен укорял меня в оскорблении в пьяном виде свободной женщины из Олинфа. Я обрадовался, когда вы заставили его прервать это обвинение: мне кажется, что я получил награду за свою скромную жизнь. (5) Итак, я хвалю вас и люблю особенно за то, что вы больше доверяете образу жизни подсудимых, чем обвинениям их врагов. Я сам не оставил бы этого вопроса без опровержения. Ведь если бы кто-либо из посторонних лиц, из тех, кто стоит снаружи, — а тут присутствует почти большинство граждан, — или из вас, судей, поверил, будто я мог совершить что-либо подобное не только над свободной личностью, но и над первой встречной, то я думаю, что впредь жизнь была бы для меня невыносимой. Если во время своей защиты я не докажу, что это обвинение ложно, что тот, кто осмелился высказать его — нечестивец и сикофант, если не выяснится, что и во всех других отношениях я ни в чём не повинен, то я признаю себя достойным смерти. (6) Парадоксальными и в высшей степени несправедливыми показались мне и слова обвинителя, когда он спрашивал вас, можно ли в одном и том же государстве осудить Филократа² на смертную казнь за то, что он, признав себя виновным, не явился на суд, а меня оправдать? Я полагаю, что именно на этом основании меня всего более следовало бы оправдать. В самом деле, если признавший себя виновным и не явившийся на суд — преступен, то признавший себя правым и предоставивший решение своей судьбы законам и гражданам, конечно, не преступен. (7) Относительно другого обвинения я прошу вас, граждане афиняне, если я пропущу что-нибудь и не вспомню, расспрашивать меня и пояснять, о чём вы хотите услышать, не признавая меня заранее преступником, но выслушивая с полной благосклонностью. Вследствие неправильной формулировки обвинения, я недоумеваю, — с чего следует мне прежде всего начать. Посмотрите, как вам покажется, поступают ли со мной как следует? (8) В настоящее время рискую жизнью я, а большую часть вины Демосфен взвалил на Филократа, Фринона³ и других, бывших участниками посольства, на Филиппа и мир с ним и на образ действия Евбула⁴, а за все это в ответе я. Один только Демосфен в своей речи представляется защитником государства, а прочие — предатели. Он постоянно оскорбляет нас и осыпает незаслуженной бранью, не только меня, но и других. (9) И человека, которого он так бесчестит, меняя снова и снова, при каждом удобном случае, свое отношение, как будто он судит об Алкивиаде или Фемистокле, которые прославились больше всех эллинов, — вот этого человека он обвиняет в разрушении городов Фокиды, в передаче в чужие руки принадлежавшей вам во Фракии местности, в изгнании Керсоблепта, друга и союзника нашего государства, из его владений. (10) Он стал сравнивать меня с сицилийским тираном Дионисием⁵, настойчиво, с громким криком увещевал вас принять меры против такого чудовища и рассказал вам о сновидении жрицы. Раздув таким образом это дело, он отказался от взведенной на меня клеветы, приписывая причину этих событий не моим речам, но оружию Филиппа. (11) При такой наглости и непоследовательности этого человека трудно подробно вспомнить, что было сказано, и, подвергаясь опасности, опровергать неожиданную клевету. Я начну с того, в чём, как я думаю, мои слова будут наиболее ясны и понятны вам и обоснованы, — с речей относительно мира и избрания посольства. При таких условиях я лучше всего вспомню об этих событиях и в состоянии буду изложить их так, чтобы вы поняли. (12) Все вы, я думаю, помните то время, когда евбейские послы, окончив свои переговоры с народом о мире, сказали, что Филипп поручил им сообщить вам, что он желает прекратить враждебные действия против вас и сохранять мир. Немного позже Фринон из дема Рамнунт был захвачен пиратами во время Олимпийского перемирия, на что он сам жаловался. Откупившись и придя сюда, он стал просить вас назначить по его делу посла к Филиппу, чтобы, если это возможно, вернуть свой выкуп. Вы исполнили его просьбу и назначили для него послом Ктесифонта⁶. (13) Ктесифонт, вернувшись в Афины по окончании своего поручения, сделал вам доклад о тех делах, по которым был послан, и, кроме того, сообщил, что Филипп говорит, будто он неохотно начал с вами войну и готов прекратить военные действия хоть сейчас⁷. Так сказал Ктесифонт и заявил при этом, что Филипп чрезвычайно расположен к вам. Народ с удовольствием выслушал это и поблагодарил Ктесифонта. Никто не возражал. Тогда Филократ из дема Агнунт немедленно предлагает постановление, единогласно принятое всем народом: «Пусть Филиппу будет предоставлена возможность отправить сюда глашатая и послов для переговоров о мире». Прежде даже этому мешал кое-кто из тех, кого это слишком интересовало, как показало само дело. (14) Эти люди признают предложение Филократа противозаконным и поручают Ликину⁸ вести процесс, требуя штрафа в 100 талантов. Затем процесс этот был передан в суд. Филократ, будучи болен, пригласил своим защитником Демосфена, а не меня. Демосфен, этот ненавистник Филиппа, выступая в суде, потратил на защиту целый день. Наконец, Филократа оправдывают, а обвинитель его не получает пятой части голосов⁹. Это вы все знаете. (15) К тому времени был взят Олинф, и там были захвачены в плен многие из наших граждан. В их числе были Иатрокл, брат Эргохара, и Еверат, сын Стромбиха¹⁰. Их родственники, возложив на алтарь масличную ветвь, просили вас позаботиться о пленниках. В народном собрании выступили в их пользу Филократ и Демосфен, а не Эсхин. Послом к Филиппу отправляют актера Аристодема¹¹, которого тот знал и любил за его искусство. (16) Аристодем, вернувшись из посольства, не являлся в Совет из-за каких-то занятий. Его опередил Иатрокл, прибывший из Македонии и отпущенный Филиппом из плена без выкупа. Многие, слыша от Иатрокла те же рассказы о Филиппе, какие они слышали раньше, негодовали, что Аристодем не сообщил о результатах посольства. (17) Наконец, пришел в Совет Демократ из дема Афидны и убедил Совет вызвать Аристодема. Одним из членов Совета был мой обвинитель Демосфен. Аристодем, выступив в Совете, заявил о величайшей расположенности Филиппа к нашему государству и добавил, что он хочет стать даже союзником нашего города¹². Это он сказал не только в Совете, но и в народном собрании. Демосфен не только ничего не возразил, но даже предложил увенчать Аристодема. (18) После обсуждения этих вопросов в народном собрании Филократ внёс предложение избрать послами к Филиппу десять человек для переговоров с ним о мире и ради общих интересов его и афинян. При избрании десяти послов Навсикл¹³ предложил кандидатом меня, а сам Филократ — Демосфена, который вот теперь обвиняет Филократа. (19) Демосфен так сочувствовал этим делам, что внес в Совет следующее предложение: «Чтобы участие Аристодема в посольстве не принесло ему ущерба, пусть назначат послов в те города, в которых Аристодем должен был выступать на сцене с тем, чтобы они испросили для него отмену штрафа». А что это правда, возьми постановление народа, прочитай заочное показание Аристодема и позови тех лиц, на которых он сослался. Пусть судьи знают, кто был другом Филократа и кто уверял, что он убедит народ дать Аристодему почетные дары.

(20) Итак, с самого начала направление всем этим делам было дано не мною, а Демосфеном и Филократом. Во время посольства Демосфен во что бы то ни стало старался обедать с нами, склонив к этому не меня, а моих товарищей, Аглаокреонта с Тенедоса¹⁴, которого вы избрали из числа союзников, и Иатрокла. Демосфен говорит, что в пути я упрашивал его вместе следить за этим чудовищем Филократом. Но слова его — выдумка. В самом деле, каким образом мог бы я настраивать Демосфена против Филократа? Ведь я знал, что Демосфен защищал Филократа во время процесса по вопросу о противозаконном предложении и в свою очередь был выдвинут Филократом в члены посольства. (21) Впрочем, нам, участникам посольства, было не до таких речей. В течение всего путешествия мы были вынуждены терпеть Демосфена, человека несносного и тяжелого характера. Когда мы обсуждали, что следует говорить, и Кимон¹⁵ сказал, что он боится, как бы Филипп, отстаивая свои права, не взял над нами верх, Демосфен стал хвастаться, что он обладает неистощимым потоком красноречия; относительно же наших прав на Амфиполь и начала войны он обещал наговорить таких речей, что зажмёт рот Филиппу, как сырым тростником¹⁶, и убедит афинян вернуть из изгнания Леосфена¹⁷, а Филиппа — отдать афинянам Амфиполь. (22) Однако я не стану растягивать речь подробным рассказом о его наглости. Как только мы прибыли в Македонию, мы условились во время приема у Филиппа прежде всего предоставить слово старшему, а остальным в порядке соответственно возрасту: самым младшим из нас оказался Демосфен, так по крайней мере он сам утверждал. Затем нас пригласили к Филиппу. Обратите, пожалуйста, самое серьёзное внимание на мои слова. Вы сможете тогда воочию увидеть необычайную зависть этого человека, его ужасную трусость, коварство и такие козни против своих товарищей по посольству, с которыми он разделял стол, каких никто не стал бы устраивать без особых целей даже против своих злейших врагов. А он говорит¹⁸, что выше всего ставит гостеприимство нашего города и общий стол, не будучи ни нашим земляком, ни здешним уроженцем¹⁹, — ведь в этом он сам сознаётся. (23) Мы, у которых есть в нашем отечестве святыни и гробницы предков, мы, разделяющие вместе с вами занятия и отношения, свойственные свободным людям, обладающие законными женами, родичами и детьми, — мы были достойны вашего доверия в Афинах — ведь в противном случае вы никогда не избрали бы нас послами, — а придя в Македонию вдруг стали изменниками. А этот человек, который распродал себя целиком, не исключая и языка, возмущается и поносит взятки, словно Аристид²⁰. (24) Выслушайте же наши слова, которые мы высказали, защищая вас, и затем те речи, которые произнес Демосфен, это великое «сокровище нашего государства». Я смогу тогда последовательно и понемногу опровергнуть каждое обвинение. Я чрезвычайно хвалю вас всех, граждане судьи, за то, что вы слушаете нас молча и беспристрастно. Поэтому если я не опровергну какого-нибудь обвинения, то буду обвинять не вас, а самого себя. (25) После того, как старшие по возрасту изложили цели нашего посольства, очередь дошла и до нас. Подробности того, что я сказал тогда, и то, что отвечал на это Филипп, я обстоятельно изложил всем афинянам в народном собрании, а теперь постараюсь напомнить вам лишь в общих чертах. (26) Прежде всего я подробно рассказал о нашей старинной преданности и о тех благодеяниях, которые вы впервые оказали Аминте, отцу Филиппа. Я ничего не пропускал, но напоминал обо всём последовательно. Затем я рассказал о тех благодеяниях, которые испытал и может засвидетельствовать сам Филипп. Вскоре после смерти Аминты и старшего из братьев Александра, когда Пердикка и Филипп были еще детьми, а Евридике²¹, их матери, изменили люди, считавшиеся ее друзьями, (27) с целью захвата власти в страну возвращается Павсаний²², бывший изгнанником. Обстоятельства благоприятствовали ему; у него теперь было много сторонников. Имея в своем распоряжении эллинское войско, он взял Антемунт, Терму, Стрепсу²³ и некоторые другие укрепления. Македоняне были не единодушны, но большинство их сочувствовало Павсанию. В такой обстановке афиняне избрали стратегом для похода на Амфиполь Ификрата²⁴. Амфиполиты были сами хозяевами своего города и пользовались плодами своей земли. (28) Ификрат прибыл в те места сначала с небольшим флотом — больше для ознакомления с обстановкой, чем для осады города. «В этот момент, — рассказывал я Филиппу, — твои мать Евридика пригласила его к себе и, как передают все присутствовавшие, она подвела в объятья Ификрата твоего брата Пердикку, а тебя посадила на его колени, так как ты был ещё ребенком, и сказала: „Отец этих детей Аминта, когда был жив, усыновил тебя и дружески относился к Афинскому государству, поэтому тебе следует в личных отношениях быть братом этих детей, а в общественных делах — нашим другом”. (29) После этого она тут же настоятельно просила и о вас, и о себе, и о царстве — вообще о спасении. Выслушав её, Ификрат изгнал Павсания из Македонии и сохранил вам престол». Затем я рассказал о Птолемее, который, будучи регентом, совершил такой неблагодарный и возмутительный поступок. Прежде всего я указал на то, что он в борьбе за Амфиполь противодействовал нашему государству и заключил союз с фиванцами в то время, когда афиняне враждовали с ними. И далее я добавил, что Пердикка, вступив на престол, воевал с нашим государством из-за Амфиполя. (30) Я также подробно рассказал о том, сколь мягки были вы, несмотря на обиды; я говорил, что вы, одержав под командой Каллисфена²⁵ победу в войне с Пердиккой, заключили с ним перемирие, не оставляя надежды добиться какого-либо удовлетворения своих прав. Я старался опровергнуть и эту клевету, доказывая, что народ казнил Каллисфена не за его перемирие с Пердиккой, а по другим причинам. Я не колебался далее обвинять самого Филиппа, упрекая его в том, что он возобновил войну против нашего государства. (31) В доказательство всего, о чём я говорил, я представлял письма этих людей, постановления народа и договор о перемирии Каллисфена. И относительно исконного обладания этой областью и так называемыми Девятью Путями²⁶, а также о детях Тесея, из которых, по преданию, Акамант получил эту страну в приданое за своей женой, в то время было уместно рассказать; и действительно, я рассказал (об этом тогда) как можно более подробно, а вот теперь, как кажется, необходимо сократить мою речь. Тем не менее я хотел бы напомнить вам о доказательствах, которые основаны уже не на древних преданиях, а на современных нам событиях. (32) Когда состоялся союз²⁷ между лакедемонянами и прочими эллинами, одним из членов союза был Аминта, отец Филиппа. Посылая своего представителя и распоряжаясь предоставленным ему голосом, он вместе с другими эллинами постановил помочь афинянам захватить Амфиполь, который им принадлежал. В подтверждение этого я представил вам, на основании официальных документов, общее постановление собравшихся тогда эллинов и имена тех, кто голосовал за него. (33) «А владения, те, от которых отказался Аминта перед всеми эллинами, не только заявив об этом, но и проголосовав, на них тебе, его сыну, — говорил я, — не следует предъявлять притязаний. Но, быть может, ты скажешь, что, захватив этот город во время войны, владеешь им справедливо. На это я могу тебе возразить. Если ты взял этот город силой оружия в результате войны с нами, тогда ты владеешь им по праву войны; но если ты отобрал у амфиполитов город, принадлежащий афинянам, тогда ты владеешь уже не достоянием амфиполитов, но землею афинян»²⁸. (34) После этих и других речей дошла, наконец, и до Демосфена очередь выполнить долг посла. Все напряженно ждали услышать «дивные» и «могучие» речи. Ведь даже до самого Филиппа, как об этом узнали впоследствии, и до его друзей дошел слух о его чрезмерных обещаниях. Когда все были так настроены слушать его, это чудовище пробормотало какое-то неясное и безжизненное вступление. Сделав небольшой исторический очерк событий, Демосфен вдруг спутался, замолчал и, наконец, совершенно прекратил выступление. (35) Филипп, увидев, в каком он был состоянии, советовал ему успокоиться и не думать, что с этой неудачей связана для него какая-нибудь беда, как для актёра в театре, но спокойно и понемногу припоминать и говорить так, как он себе первоначально наметил. Но раз смутившись и сбившись со своих записок, Демосфен не мог даже прийти в себя и когда вторично начал говорить, то с ним случилось то же самое. Так как наступило молчание, то глашатай предложил нам удалиться. (36) После того как мы, члены посольства, остались одни, этот «доблестный» Демосфен, приняв очень мрачный вид, заявил, что я погубил наше государство и союзников. Когда же этому удивились не только я, но и все члены посольства и стали спрашивать, по какой причине он это сказал, Демосфен спросил, разве я забыл о положении дел в Афинах? Разве я не помню о народе, изнуренном и жаждущем мира? (37) «Не кичишься ли ты, — говорил он, — пятьюдесятью кораблями, которые афиняне решили снарядить, но которых никогда не удастся укомплектовать экипажем. Ведь ты так разгневал Филиппа и наговорил ему таких слов, которые могут повести не от войны к миру, а от мира к вечной войне». Едва я стал возражать на это, как нас позвали слуги Филиппа. (38) Когда мы пришли и уселись, Филипп стал сначала отвечать по порядку на каждую речь, а более всего, естественно, остановился на моих словах. Конечно, я не пропустил, думаю, ничего такого, что было бы уместно высказать, и Филипп часто упоминал мое имя в своей речи, а Демосфену, который так смешно исполнил свой долг, он не сказал, как кажется, ни слова. (39) Это, понятно, было для него мучительным горем. Затем Филипп перешел к вопросу о дружественных отношениях. При этом совершенно не оправдалась клевета, высказанная раньше относительно меня Демосфеном перед членами посольства, что я буду виновником войны и раздора. Тогда уже — это было заметно — он совершенно вышел из себя, так что держал себя в высшей степени непристойно даже в то время, когда нас пригласили на почетный обед. (40) Когда мы, по окончании посольства, возвращались домой, Демосфен на пути вдруг стал сверх ожидания любезно разговаривать с каждым из нас. Раньше я не знал, что такое «кривляка», или, как говорят, «тонкая штучка», «хамелеон» и т. п. выражения²⁹; теперь же я хорошо знаю, получив у него разъяснение относительно всевозможного коварства. (41) Обращаясь к каждому из нас по очереди, Демосфен обещал одному из нас устроить складчину и помочь своими деньгами, другому — избрать его в стратеги, а за мною он следовал по пятам, расточал мне похвалы и надоедал, превознося мой талант и распевая похвальные оды произнесённым мною речам. Когда мы все обедали в Лариссе, он шутил над собой, над безвыходным положением, в котором он очутился во время произнесения речи, а о Филиппе говорил, что он самый красноречивый человек в мире. (42) И я со своей стороны высказал что-то в этом роде, заметив также, какую хорошую память обнаружил Филипп в ответе на наши речи. Старейший из нас, Ктесифонт, указав на свою глубокую старость и на множество прожитых им лет, присовокупил, что в течение такой продолжительной жизни он никогда еще не видел столь приятного и любезного человека. (43) Тогда этот Сизиф³⁰, всплеснув руками, воскликнул: «Однако это ты, Ктесифонт, не скажешь в народном собрании, да и он, — при этом он указал на меня, — едва ли решится заявить афинянам, что Филипп — искусный оратор и обладает большой памятью». Так как мы ничего не замечали и не предвидели злого умысла, о котором вы сейчас услышите, то Демосфен заключил с нами как бы условие, чтобы мы повторили все это вам, а меня усердно просил непременно сказать, будто и он немало говорил в защиту Амфиполя. (44) До сих пор моими свидетелями были члены посольства, которых этот человек постоянно забрасывал грязью и клеветой в своей обвинительной речи. Слова, произнесённые у вас на трибуне, вы сами слышали, так что я не смогу солгать. Я прошу вас ещё потрудиться выслушать остальную часть моего рассказа. Я хорошо знаю, что каждый из вас стремится услышать о том, что касается Керсоблепта и обвинений по фокидскому вопросу, и спешу перейти к этим делам. Но, не выслушав сообщения о предшествовавшем, вы равным образом не в состоянии будете и следить за этим. А если вы дадите мне, обвиняемому, возможность высказаться, как я хочу, то, получив достаточные основания, будете иметь право оправдать меня, если я ни в чем не виновен, и обсудить спорные вопросы, руководясь тем, в чём все согласны. (45) По возвращении в Афины мы в основных чертах доложили Совету о результатах нашего посольства и передали ему письмо Филиппа. Тогда Демосфен стал восхвалять нас перед членами Совета и поклялся на алтаре Гестии Советницы, будто она радуется тому, что наше государство отправило послами таких людей, которые своими речами и верностью были достойны его. (46) А относительно меня он высказался приблизительно в том смысле, что я не обманул надежды избравших меня послом. В заключение он предложил увенчать каждого из нас масличным венком и пригласить на следующий день к обеду в Пританей за преданность народу. А в доказательство того, что я вам ни в чём не солгал, пусть секретарь возьмет постановление и прочитает его вместе со свидетельскими показаниями членов посольства.

(47) После того, как мы сделали в народном собрании доклад о посольстве, первым из нас по старшинству выступил Ктесифонт и рассказал, между прочим, также и то, о чём сообщить вам он условился с Демосфеном: о приеме у Филиппа, о его красоте и остроумии его во время пира. После этого несколько слов сказали Филократ и Деркил³¹, затем выступил я. (48) Подробно изложив различные вопросы, касавшиеся нашего посольства, я перешел к тому, что в присутствии членов посольства обещал сказать, а именно, что Филипп в своей речи обнаружил большую память и дар слова. Я не забыл и просьбы Демосфена заявить, что ему было поручено выступить с речью в защиту Амфиполя, если бы мы что-нибудь пропустили. (49) После всех нас выступает, наконец, Демосфен, приняв по обыкновению странный вид и почесав себе голову. Видя, что народ выслушал мои слова и одобряет их, он заявил, что удивляется тем и другим, и слушателям, и послам: как, пропустив удобный момент, — одни, чтобы обдумать, другие — посоветовать, — они тратят время, наслаждаясь болтовней о том, что происходило за пределами нашей страны, между тем как следует обсуждать свои собственные дела? Ведь нет ничего легче, как сделать доклад относительно нашего посольства. (50) «Я хочу ещё научить вас, — заявил Демосфен, — как следует исполнить дело». При этом он приказал прочитать постановление народа. После прочтения он сказал: «Для того мы были посланы и старались сделать то, что вот здесь написано. Возьми же и письмо, которое мы привезли сюда от Филиппа». Когда оно было прочитано, Демосфен заявил: «Вы получили ответ, и вам остаётся теперь только одно: обсудить его». (51) По поводу этих слов одни стали кричать, что Демосфен очень красноречив в своей сжатой речи, а большинство, что он низкий и завистливый человек. Тогда он произнес: «Посмотрите, как кратко я изложу вам и все другие вопросы. Филипп показался искусным оратором Эсхину, но не мне. Если отнять у Филиппа блеск его положения и окружить им другого, то едва ли тот окажется хуже него. (52) Ктесифонту его внешность казалась величественной? А по моему мнению, не хуже его актер Аристодем, бывший с нами и принимавший участие в посольстве. Говорят, что Филипп обладает замечательной памятью? Но другие тоже. Он хорош в компании, когда пьют? Но Филократ, бывший с нами, ещё лучше. Говорят, будто Эсхин предоставил мне речь в защиту Амфиполя, но этот оратор и слова не даст сказать ни вам, ни мне. (53) Все это вздор, — продолжал Демосфен, — а я предложу вот какое решение: заключить договор с глашатаем, прибывшим от Филиппа, и с послами, которые должны прибыть сюда от него. По прибытии этих последних пусть пританы назначат народные собрания на два дня для совещаний не только о мире, но и о союзе. Нас же, послов, если мы окажемся достойными, — поблагодарить и пригласить на завтра к обеду в Пританей». (54) Для доказательства справедливости моих слов возьми, пожалуйста, постановления, чтобы вы, граждане, знали каверзы Демосфена, его зависть, его общение в делах с Филократом и его характер — какой у него коварный и вероломный нрав. Позови также членов посольства и прочитай их свидетельства и постановления, предложенные Демосфеном.

(55) Он не только предложил вышеизложенное, но впоследствии настоял в Совете на том, чтобы назначить послам Филиппа по их прибытии сюда почётные места в театре на время праздников Дионисий. Прочти и это постановление.

Прочитай также свидетельское показание членов посольства, чтобы вы, афиняне, знали, что Демосфен не способен сказать речи в защиту нашего государства, но все его помыслы направлены против тех, кто был его сотрапезником и вместе с ним совершал возлияния.

(56) Итак, вы убеждаетесь, что в переговорах о мире участвовал не я и Филократ, а Демосфен и Филократ. Мне кажется, что я представил достаточно доказательств справедливости моих слов. Вы сами свидетели того, о чём было вам доложено, а относительно речей в Македонии и того, что случилось с нами в пути, я представил вам свидетелями членов посольства. Вы слышали и помните высказанное недавно Демосфеном обвинение, в начале которого он касается речи, которую я произнес о мире. (57) А так как в этой части своего обвинения он всё налгал, то в данном случае попал в затруднительное положение. Он утверждает, будто эти речи произносились перед послами, которых отправили к вам эллины по приглашению нашего народа, чтобы, если понадобится, воевать в союзе с афинянами против Филиппа и участвовать в мире, если это будет признано полезным. Посмотрите же, как извращено такое важное дело и как возмутительно бесстыден этот человек. (58) Что касается послов, которых вы отправили в Элладу ещё во время нашей войны с Филиппом³², то время их избрания и отправления в путь и имена их записаны в официальных документах, а сами они находятся не в Македонии, но в Афинах. Доступ в народное собрание чужеземным послам предоставляет Совет, а Демосфен говорит, что тут присутствовали эллинские посольства. (59) Итак, Демосфен, взойди на эту трибуну в назначенное для моей речи время и назови имя какого угодно эллинского города, из которого,