Ф. Ф. Зелинский

Цицерон в истории европейской культуры
(произнесено в январе 1895 г.)

Марк Туллий Цицерон.
Полное собрание речей в русском переводе (отчасти В. А. Алексеева, отчасти Ф. Ф. Зелинского).
Т. 1. Санкт-Петербург, изд. А. Я. Либерман, 1901. С. XXIII—LVIII.

с. XXIII Все­об­щее рас­по­ло­же­ние, кото­рым поль­зу­ет­ся ныне исто­рия евро­пей­ской куль­ту­ры, поро­ди­ла целый ряд спе­ци­аль­ных иссле­до­ва­ний, име­ю­щих харак­тер, так ска­зать, не попе­ре­ч­но­го, а про­доль­но­го раз­ре­за куль­тур­ных насло­е­ний, т. е. направ­лен­ных к изу­че­нию одно­го како­го-нибудь эле­мен­та этой куль­ту­ры на всем ее про­тя­же­нии. К тако­го рода иссле­до­ва­ни­ям при­мы­ка­ет и то, резуль­та­ты кото­ро­го состав­ля­ют содер­жа­ние насто­я­щей ста­тьи; оно отли­ча­ет­ся от одно­род­ных с ним лишь тем, что иссле­ду­е­мым эле­мен­том куль­ту­ры явля­ет­ся не учреж­де­ние, не обы­чай, не фор­ма или орудие государ­ст­вен­ной или част­ной жиз­ни, а лич­ность. Прав­да, эта лич­ность — одна из тех в выдаю­щем­ся зна­че­нии сло­ва куль­тур­ных лич­но­стей, насто­я­щая био­гра­фия кото­рых начи­на­ет­ся лишь со дня их смер­ти; одна из тех, кото­рые не толь­ко сами явля­ют­ся зер­ца­лом куль­ту­ры сво­ей эпо­хи, не толь­ко дали этой куль­ту­ре момен­таль­ный тол­чок, направ­ляя ее по новой колее, но и сопро­вож­да­ли ее по этой колее на ее даль­ней­шем пути, нахо­дясь в посто­ян­ном, хотя и не всюду замет­ном, обще­нии с нею. Таких геро­ев исто­рия насчи­ты­ва­ет очень немно­го, и сре­ди этих немно­гих — едва ли не бо́льшая поло­ви­на при­хо­дит­ся на антич­ный пери­од; если я меж­ду ними выби­раю Цице­ро­на, то при­чи­ною тому явля­ет­ся, поми­мо моей дав­ниш­ней сим­па­тии к это­му дея­те­лю, еще то слу­чай­ное обсто­я­тель­ство, что 3-го янва­ря нынеш­не­го года (1895) испол­ни­лось ров­но 2000 лет со дня его рож­де­ния. Мне кажет­ся, что пред­ста­ви­те­ли исто­ри­че­ских наук при­зва­ны под­дер­жи­вать в обще­стве созна­ние един­ства евро­пей­ской куль­ту­ры и ува­же­ние к тем лич­но­стям, кото­рым она в боль­шей или мень­шей мере обя­за­на сво­им высо­ким уров­нем.

Куль­ту­ра эта по сво­е­му каче­ству в тро­я­ком отно­ше­нии отли­ча­ет­ся от куль­тур чуж­дых нам народ­но­стей. Во-пер­вых, в рели­ги­оз­но-нрав­ст­вен­ном, поко­ясь на широ­ком осно­ва­нии народ­ных масс, испо­веды­ваю­щих хри­сти­ан­скую рели­гию, т. е. такую, кото­рая, при­зна­вая цену за каж­дой чело­ве­че­ской жиз­нью, в какой бы низ­кой и бед­ст­вен­ной обста­нов­ке она ни была про­веде­на, тем не менее ведет сво­их адеп­тов не к без­де­я­тель­но­му кви­е­тиз­му, в надеж­де на небес­ные бла­га, а к полез­ной куль­тур­ной рабо­те, соглас­но сво­е­му деви­зу ora et la­bo­ra. Во-вто­рых, в интел­лек­ту­аль­ном, явля­ясь созда­ни­ем обще­ства, про­ник­ну­то­го созна­ни­ем пра­ва лич­но­сти раз­ви­вать вло­жен­ные в нее при­ро­дою зачат­ки умст­вен­но­сти и, пере­ра­ба­ты­вая в себе самой общее досто­я­ние совре­мен­ной куль­ту­ры, обо­га­щать ее новы­ми фор­ма­ми и иде­я­ми, содей­ст­вуя таким обра­зом про­грес­су чело­ве­че­ской мыс­ли. Нако­нец, в-третьих — в поли­ти­че­ском, будучи обу­слов­ли­вае­ма тем всюду при­зна­вае­мым в насто­я­щее вре­мя иде­а­лом граж­дан­ст­вен­но­сти, соглас­но кото­ро­му каж­дый поль­зу­ет­ся пол­ной лич­ной сво­бо­дой в опре­де­лен­ных зако­ном гра­ни­цах с. XXIV и при обя­за­тель­ном равен­стве всех перед ним. — Как извест­но, эти три бла­га доста­лись нашей циви­ли­за­ции не вдруг, а после трех после­до­ва­тель­ных мощ­ных сотря­се­ний, кото­рый, гро­зив раз­ру­шить ее, на самом деле пове­ли к ее обнов­ле­нию и поэто­му спра­вед­ли­во при­зна­ны гра­ня­ми, отде­ля­ю­щи­ми древ­ний пери­од исто­рии чело­ве­че­ства от сред­не­ве­ко­во­го, сред­не­ве­ко­вый от ново­го, новый от новей­ше­го; мы пра­виль­но оце­ним зна­че­ние куль­тур­но­го дви­га­те­ля (а сле­до­ва­тель­но, в дан­ном слу­чае Цице­ро­на) про­следив его вли­я­ние на все три выше­озна­чен­ные сотря­се­ния — рас­про­стра­не­ние хри­сти­ан­ства, Воз­рож­де­ние и Про­све­ще­ние с рево­лю­ци­ей.

Этим путь наше­го иссле­до­ва­ния начер­тан: он поведет нас от древ­ней эпо­хи через эпо­ху при­ня­тия хри­сти­ан­ства к Воз­рож­де­нию — по ита­лий­ской, от Воз­рож­де­ния через Про­све­ще­ние к рево­лю­ции — по фран­цуз­ской поч­ве, остав­ляя в сто­роне про­чий циви­ли­зо­ван­ный мир.

Но преж­де чем стать куль­тур­ной силой, Цице­рон был, разу­ме­ет­ся, живым чело­ве­ком и граж­да­ни­ном сво­ей роди­ны; мы не можем совер­шен­но оста­вить без вни­ма­ния эту его реаль­ную жизнь, осно­ву и усло­вие той дру­гой, — духов­ной, иде­аль­ной жиз­ни. Имя Цице­ро­на зна­ко­мо всем; его само­го зна­ют очень немно­гие; зато мно­гие — и это отно­сит­ся оди­на­ко­во и к хва­ли­те­лям, и к хули­те­лям наше­го героя — вооб­ра­жа­ют, что зна­ют его, а это гораздо хуже само­го незна­ния. Но, гово­ря о дея­тель­но­сти Цице­ро­на, я более, чем где-либо, поста­ра­юсь быть крат­ким: имея столь даль­ний путь перед собою, нель­зя дол­го мед­лить у точ­ки отправ­ле­ния.


I

Его жизнь сов­па­ла с тем пери­о­дом рим­ской исто­рии, когда зачат­ки, бро­шен­ные в рим­скую кон­сти­ту­цию рядом рево­лю­ций, с изу­ми­тель­ной быст­ро­той раз­ви­ва­лись, порож­дая в государ­стве посто­ян­ные сму­ты, до тех пор, пока они не разо­рва­ли окон­ча­тель­но самой кон­сти­ту­ции.

Вос­пи­тан был он в пра­ви­лах шко­лы Сци­пи­о­нов; вер­ный заве­там этих луч­ших людей Рима, он выше все­го в мире любил эту самую обре­чен­ную гибе­ли кон­сти­ту­цию, но любил ее тако­вою, како­вой ее пони­ма­ли Сци­пи­о­ны — как урав­но­ве­шен­ное соеди­не­ние монар­хи­че­ских, ари­сто­кра­ти­че­ских и демо­кра­ти­че­ских начал, про­ник­ну­тое духом эллин­ской обра­зо­ван­но­сти, спо­соб­ное к про­грес­су, т. е. к вос­при­я­тию новых, но зижди­тель­ных, а не раз­ру­ши­тель­ных идей. Нече­го и гово­рить, что с таки­ми поня­ти­я­ми и он, подоб­но Сци­пи­о­нам, был осуж­ден оста­вать­ся оди­но­ким; победа рево­лю­ции при Цинне, рав­но как и победа реак­ции при Сул­ле, были для него дву­мя оди­на­ко­вы­ми пора­же­ни­я­ми, в кото­рых пали его луч­шие дру­зья, кто от меча Цин­ны, кто от меча Сул­лы; после тор­же­ства послед­не­го моло­дой Цице­рон не имел более покро­ви­те­лей. И несмот­ря на то, он — в то вре­мя как силь­ные мира сего тес­ни­лись под зна­ме­на победи­те­ля — он, повто­ряю, осме­лил­ся обра­тить про­тив это­го победи­те­ля то ору­жие, кото­рым его наде­ли­ла при­ро­да — крас­но­ре­чие, засту­па­ясь за тех, кто постра­дал от введен­но­го Сул­лой режи­ма. Начал он скром­но — с оби­жен­ных на поч­ве граж­дан­ских дел с поли­ти­че­ской с. XXV под­клад­кой — (р. 1); затем пере­шел к спа­се­нию наме­чен­ных жертв уго­лов­но­го суда (р. 2); нако­нец, обод­рен­ный успе­хом, он решил­ся засту­пить­ся за тех, кто более всех потер­пе­ли от вели­кой обиды, за поко­рен­ные народ­но­сти (р. 4—10). Лелея в сво­ей душе сци­пи­о­нов­ский иде­ал рим­ской дер­жа­вы — мир­ный рим­ский про­тек­то­рат над объ­еди­нен­ны­ми, но сво­бод­ны­ми наро­да­ми все­лен­ной, — он имел сме­лость заклей­мить совре­мен­ное ему извра­ще­ние это­го иде­а­ла, т. е. ту власть, кото­рой поль­зо­ва­лись в про­вин­ци­ях совре­мен­ные ему намест­ни­ки, — сло­вом «уза­ко­нен­ная неправ­да», lex inju­riae (р. 8 § 211).

Таков был пер­вый пери­од его жиз­ни — пери­од борь­бы про­тив тор­же­ст­ву­ю­щей неправ­ды, нару­шив­шей рав­но­ве­сие рим­ской кон­сти­ту­ции в ущерб демо­кра­ти­че­ско­му нача­лу. Но вот, мало-пома­лу, рав­но­ве­сие было вос­ста­нов­ле­но; у кор­ми­ла стал Цице­рон, сна­ча­ла как пре­тор, затем как кон­сул; начал­ся вто­рой, охра­ни­тель­ный пери­од его жиз­ни. Иде­ал сци­пи­о­нов­ской кон­сти­ту­ции был сов­ме­стим с пре­об­ла­даю­щим вли­я­ни­ем одной могу­чей по харак­те­ру и по заслу­гам и в то же вре­мя про­ник­ну­той стро­го рес­пуб­ли­кан­ским духом лич­но­сти; таки­ми лич­но­стя­ми были неко­гда сами Сци­пи­о­ны, дед и внук, а после смер­ти послед­не­го — Катул, победи­тель север­ных вар­ва­ров. Теперь их место оста­ва­лось пустым; Цице­рон сулил его тому чело­ве­ку, в кото­ром он по мно­гим при­чи­нам дол­жен был видеть — и дей­ст­ви­тель­но видел — пря­мо­го наслед­ни­ка Сци­пи­о­нов, Пом­пею (р. 14); сам же он хотел быть для него тем, чем Лелий был для Сци­пи­о­на Млад­ше­го — дру­гом, совет­чи­ком и заступ­ни­ком, воз­об­нов­ляя таким обра­зом тот зна­ме­на­тель­ный союз внеш­ней и внут­рен­ней силы, меча и сло­ва, кото­рый был столь спа­си­те­лен для Рима в эпо­ху Сци­пи­о­нов. Он содей­ст­во­вал воз­ве­ли­че­нию Пом­пея, доста­вил ему власть пол­ко­во­д­ца в слав­ной и для него и для Рима вой­ны с Мит­ри­да­том, а в его отсут­ст­вие рев­ни­во обе­ре­гал вос­ста­нов­лен­ное рав­но­ве­сие рим­ской кон­сти­ту­ции. Его кон­су­лат сов­пал с дву­мя страш­ны­ми натис­ка­ми про­тив этой кон­сти­ту­ции, пред­при­ня­ты­ми дву­мя самы­ми спо­соб­ны­ми людь­ми тогдаш­не­го Рима: Цеза­рем во гла­ве демо­кра­тии и Кати­ли­ной во гла­ве анар­хии. С пер­вым, пус­кав­шим в ход доз­во­лен­ные кон­сти­ту­ци­ей сред­ства, он сра­зил­ся откры­то и раз­бил его несколь­ко раз под­ряд (р. 16—19); вто­ро­го, заду­мав­ше­го похо­ро­нить рим­скую кон­сти­ту­цию под раз­ва­ли­на­ми горо­да Рима и соста­вив­ше­го с этой целью обшир­ный заго­вор, он окру­жил со всех сто­рон незри­мою стра­жей, кото­рой руко­во­дил так искус­но, что когда наста­ло вре­мя разо­рвать покро­вы тай­ны, — то винов­ность заго­вор­щи­ков была оче­вид­на, и Рим был спа­сен ценою жиз­ни немно­гих, наи­бо­лее запят­нан­ных заго­вор­щи­ков (р. 20—23). Тако­вым был Цице­рон у вла­сти; сла­гая ее, он при­гла­шал Пом­пея вер­нуть­ся в спа­сен­ный им Рим и занять в нем назна­чен­ное для него место.

Насту­пил тре­тий пери­од паде­ния, мед­лен­но­го, но реши­тель­но­го. Демо­кра­тия в лице Цеза­ря воз­об­но­ви­ла свои напа­де­ния, анар­хия нашла себе дру­го­го вождя в лице Кло­дия; что же каса­ет­ся Пом­пея и сена­та, то они враж­до­ва­ли друг с дру­гом, как бы не видя обще­го вра­га. Цице­рон делал, что толь­ко мог, чтобы поми­рить послед­них и отра­зить пер­вых; соору­жен­ное им зда­ние урав­но­ве­шен­ной кон­сти­ту­ции было потря­се­но с. XXVI и рас­ша­та­но этой борь­бой всех про­тив всех; все же он сто­ял на сво­ем посту во все­ору­жии сво­его бога­то­го сло­ва, пока его вра­ги дей­ст­во­ва­ли каж­дый за себя (р. 25—27). Но когда демо­кра­тия и анар­хия, Цезарь и Кло­дий, всту­пи­ли в неесте­ствен­ный союз друг с дру­гом, он более сопро­тив­лять­ся не мог и дол­жен был уда­лить­ся в изгна­ние. Прав­да, это изгна­ние было столь же непро­дол­жи­тель­но, как и тот союз, и Цице­рон вско­ре в три­ум­фаль­ном шест­вии вер­нул­ся в Рим (р. 28—29). Но делать ему там уже было нече­го; кон­сти­ту­ция была раз­ру­ше­на, анар­хия буше­ва­ла в сто­ли­це, а вождь демо­кра­тии, сра­жа­ясь во гла­ве сво­их леги­о­нов в Гал­лии, выжидал удоб­но­го момен­та, чтобы явить­ся желан­ным спа­си­те­лем и — вла­ды­кою Веч­но­го горо­да (р. 30—40).

Момент этот не замед­лил насту­пить, хотя и не совсем так, как это пред­по­ла­гал буду­щий пове­ли­тель Рима; вак­ха­на­лии анар­хи­стов были пре­рва­ны дву­мя неожи­дан­ны­ми собы­ти­я­ми, смер­тью Кло­дия и дик­та­ту­рой (или ква­зидик­та­ту­рой) Пом­пея, кото­рый в реши­тель­ную мину­ту при­ми­рил­ся с сена­том (р. 41). При­ми­ре­ние это при всей сво­ей неис­крен­но­сти дока­за­ло Цеза­рю, что ему не достиг­нуть сво­ей цели мир­ным путем; вой­на ста­ла неиз­беж­на, вой­на меж­ду еди­но­лич­ным пол­ко­вод­цем с его отлич­но дис­ци­пли­ни­ро­ван­ным, победо­нос­ным вой­ском с одной сто­ро­ны и мно­го­люд­ной тол­пой не дове­ря­ю­щих друг дру­гу и не пови­ну­ю­щих­ся сво­е­му началь­ни­ку сена­то­ров с дру­гой сто­ро­ны. Цице­рон не скры­вал от себя это­го поло­же­ния дел; он — как дока­зы­ва­ют его пись­ма, — пред­видел пора­же­ние Пом­пея и сена­та; тем не менее он, — несмот­ря на лест­ные при­гла­ше­ния Цеза­ря, тре­бо­вав­ше­го от него толь­ко ней­тра­ли­те­та, — после­до­вал за Пом­пе­ем, и не толь­ко после­до­вал за ним, но и помог ему сво­им состо­я­ни­ем, разо­ря­ясь сам.

Победа и еди­но­вла­стие Цеза­ря реши­ли участь Цице­ро­на; как ни уго­ва­ри­вал его новый вла­сте­лин занять сно­ва свое место в сена­те, спра­вед­ли­во пола­гая, что вме­сте со ста­рым рес­пуб­ли­кан­цем честь и закон­ность вер­нут­ся под его зна­ме­на, — Цице­рон дер­жал­ся в сто­роне, лишь изред­ка поль­зу­ясь даро­ван­ным ему пра­вом сло­ва, чтобы или про­сить за поща­жен­ных вой­ной чле­нов побеж­ден­ной пар­тии, или бла­го­да­рить за их поми­ло­ва­ние (р. 42—44). Поли­ти­че­ский иде­ал, за кото­рый он борол­ся в луч­шие годы сво­ей жиз­ни, был навсе­гда поте­рян, и он созна­вал это; к тому же, раз­ру­ше­ние это­го иде­а­ла сов­па­ло с раз­ру­ше­ни­ем его семей­но­го сча­стья; под гне­том это­го двой­но­го горя он вер­нул­ся к излюб­лен­ным заня­ти­ям сво­ей юно­сти — фило­со­фии. Но твор­че­ская сила была в нем слиш­ком мощ­на; видя, что сокро­вищ­ни­ца гре­че­ской фило­со­фии была еще почти непо­ча­та его сооте­че­ст­вен­ни­ка­ми, он решил сде­лать ее доступ­ной им. Его целью было — достиг­нуть того, чтобы рим­ляне мог­ли на сво­ем род­ном язы­ке зна­ко­мить­ся с фило­соф­ски­ми иде­я­ми элли­нов и искать в них того уте­ше­ния, кото­рое нахо­дил в них он сам; но резуль­та­ты его дея­тель­но­сти дале­ко пре­взо­шли его ожи­да­ния: раз­ви­вая дог­ма­ты гре­че­ских мыс­ли­те­лей на латин­ском язы­ке — и при­том тем чару­ю­щим сло­гом, кото­рым он рас­по­ла­гал — он при­об­щил не один толь­ко Рим, но и весь обра­зо­ван­ный и стре­мя­щий­ся к обра­зо­ва­нию Запад к гре­че­ской фило­со­фии, т. е. к фило­со­фии вооб­ще. Нет надоб­но­сти наста­и­вать здесь на этом поло­же­нии, дока­за­тель­ст­вом кото­ро­го долж­но с. XXVII слу­жить все насто­я­щее рас­суж­де­ние; здесь доста­точ­но будет заме­тить, что в исто­рии куль­ту­ры немно­го таких момен­тов, кото­рые по сво­е­му зна­че­нию мог­ли бы срав­нить­ся с пре­бы­ва­ни­ем Цице­ро­на в его туску­лан­ском поме­стье в крат­кую эпо­ху еди­но­вла­стия Цеза­ря.

Смерть послед­не­го поло­жи­ла пре­дел его досу­гу; Цице­рон был при­зван сде­лать­ся руко­во­ди­те­лем воз­рож­ден­ной — как каза­лось тогда — рес­пуб­ли­ки. Крат­ковре­мен­ность ее суще­ст­во­ва­ния не дает нам пра­ва отно­сить­ся пре­не­бре­жи­тель­но к надеж­дам, вооду­шев­ляв­шим ее бор­цов, и взор истин­но­го дру­га чело­ве­че­ства не может не оста­но­вить­ся на тогдаш­нем Цице­роне, этом 63-лет­нем стар­це, с изу­ми­тель­ной, чисто юно­ше­ской бод­ро­стью про­ме­няв­шем уеди­нен­ную жизнь фило­со­фа на кипу­чую дея­тель­ность государ­ст­вен­но­го чело­ве­ка, бро­сив­шем сме­лый вызов пре­ем­ни­ку Цеза­ря — Анто­нию — и управ­ляв­шем всем рим­ским государ­ст­вом со сво­ей сена­тор­ской ска­мьи (р. 45—58). Как извест­но, его борь­ба была напрас­на; но его гибель была заод­но и гибе­лью рес­пуб­ли­ки, а это сов­па­де­ние — сов­па­де­ние дале­ко не слу­чай­ное — окру­жи­ло его память в гла­зах потом­ства орео­лом не толь­ко сла­вы, но и свя­то­сти.


II

Иде­ал государ­ства, за кото­рый сра­жал­ся и умер Цице­рон, погиб невоз­врат­но вме­сте с ним. Прав­да, он про­дол­жал жить в серд­цах луч­ших рим­лян, то заго­ра­ясь новым, хотя и при­зрач­ным блес­ком — после смер­ти Неро­на, при Мар­ке Авре­лии, при Алек­сан­дре Севе­ре — то туск­нея и теря­ясь; но для живой дей­ст­ви­тель­но­сти он пере­стал суще­ст­во­вать. Зато оста­лись сочи­не­ния Цице­ро­на: речи, рас­суж­де­ния, пись­ма. Если бы кто спро­сил его, какой поль­зы ожи­да­ет он для потом­ства от это­го наследия, он по отно­ше­нию к фило­соф­ским рас­суж­де­ни­ям отве­тил бы то, что я ска­зал выше, но по отно­ше­нию ко всем про­чим сочи­не­ни­ям, — что он ожи­да­ет от них бла­готвор­но­го вли­я­ния на лите­ра­тур­ный вкус сво­их сооте­че­ст­вен­ни­ков; эту мысль он выска­зы­ва­ет неред­ко. Со вре­ме­нем исто­рия при­зна­ла за сочи­не­ни­я­ми Цице­ро­на гораздо более важ­ное зна­че­ние, такое, о каком он нико­гда не осме­лил­ся бы меч­тать сам; но на пер­вых порах каза­лось, что она отка­жет ему даже в той срав­ни­тель­но скром­ной награ­де, кото­рой он доби­вал­ся. Рим­ский лите­ра­тур­ный вкус не оста­но­вил­ся на той пре­дель­ной точ­ке, кото­рую наме­тил для него Цице­рон; нахо­дясь в пери­о­де само­го мощ­но­го сво­его раз­ви­тия, он пошел даль­ше, пока не достиг, нако­нец, сво­его апо­гея в лице Сене­ки-фило­со­фа. Это было при Нероне; но вслед затем начи­на­ет­ся реак­ция, глав­ным побор­ни­ком кото­рой был пер­вый рим­ский про­фес­сор крас­но­ре­чия Квин­ти­ли­ан. При­зна­вая гений Сене­ки, Квин­ти­ли­ан рато­вал про­тив энту­зи­аз­ма его после­до­ва­те­лей, видев­ших в его сочи­не­ни­ях обра­зец и мери­ло лите­ра­тур­но­го вку­са, и посто­ян­но ука­зы­вал на Цице­ро­на, как на един­ст­вен­но­го учи­те­ля, кото­ро­му мож­но сле­до­вать без опас­но­сти: «Чем более тебе будет нра­вить­ся Цице­рон, — гово­рил он, — тем более можешь ты быть уве­рен в успеш­но­сти тво­е­го уче­ния» (is se pro­fe­cis­se sciat, cui Ci­ce­ro val­de pla­ce­bit. Inst. or. X. I, 112). Ста­ра­ния с. XXVIII Квин­ти­ли­а­на увен­ча­лись успе­хом: со вре­ме­ни эпо­хи Доми­ци­а­на, т. е. со вре­ме­ни вто­рой сто­лет­ней годов­щи­ны сво­его рож­де­ния, Цице­рон был при­знан­ным гла­вой рим­ской лите­ра­ту­ры.


III

Третья годов­щи­на сов­па­ла при­бли­зи­тель­но с теми сотря­се­ни­я­ми рим­ско­го государ­ства, кото­рые Ренан назы­ва­ет «кон­цом антич­но­го мира». С нее начи­на­ет­ся тот пере­ход­ный пери­од, кото­рый пре­вра­тил язы­че­ский Рим сна­ча­ла в хри­сти­ан­скую импе­рию, а затем — в лати­но-гер­ман­скую «Рома­нию» (Oros. V, 2). Глав­ной умст­вен­ной силой в тече­ние это­го пери­о­да было хри­сти­ан­ство. Как же отнес­лась эта новая рели­гия к Цице­ро­ну? Чем мог быть для нее Цице­рон?

По мне­нию самых страст­ных ее поклон­ни­ков и побор­ни­ков — ничем, ров­но ничем. «Наше уче­ние, — гово­рит Тер­тул­ли­ан (De praescr. haer. 7), — исхо­дит из пор­ти­ка Соло­мо­на, кото­рый и сам ска­зал, что Гос­по­ду сле­ду­ет слу­жить в про­сто­те. Бере­ги­тесь, вы, выду­мав­шие стои­че­ское, пла­то­ни­че­ское и диа­лек­ти­че­ское хри­сти­ан­ство! Нам нет более надоб­но­сти напря­гать свои мыс­ли с тех пор, как у нас есть Иисус Хри­стос, нет более надоб­но­сти искать чего-либо с тех пор, как у нас есть Еван­ге­лие… Если мы веру­ем, то мы ни в чем, кро­ме веры, не нуж­да­ем­ся». Эти сло­ва были смерт­ным при­го­во­ром Цице­ро­ну, кото­рый мог жить в хри­сти­ан­ском Риме не ина­че, как под усло­ви­ем имен­но «стои­че­ско­го, пла­то­ни­че­ско­го и диа­лек­ти­че­ско­го» харак­те­ра его хри­сти­ан­ства; но одно­му ли Цице­ро­ну они гро­зи­ли гибе­лью? Сто­ит вду­мать­ся в поло­же­ние, в кото­ром нахо­ди­лась бы куль­ту­ра хри­сти­ан­ско­го мира, если бы вос­тор­же­ст­во­ва­ли край­ние идеи Тер­тул­ли­а­на на Запа­де и его еди­но­мыш­лен­ни­ка Тати­а­на на Восто­ке, а не гуман­ные идеи Мину­ция и Авгу­сти­на на Запа­де и Кли­мен­та и Васи­лия Вели­ко­го на Восто­ке; оче­вид­но, она пред­став­ля­ла бы такой же вид, какой пред­став­ля­ет мусуль­ман­ская куль­ту­ра с тех пор, как пар­тии край­не­го исла­миз­ма уда­лось победить и заму­чить геро­ев ара­бо-пер­сид­ско­го про­све­ще­ния. А меж­ду тем, что мож­но было воз­ра­зить с хри­сти­ан­ской точ­ки зре­ния Тер­тул­ли­а­ну, когда он сто­ял за само­до­вле­ние хри­сти­ан­ской веры? В логи­че­ской неот­ра­зи­мо­сти его слов мы еще более убеж­да­ем­ся при чте­нии дово­дов про­тив­но­го лаге­ря. Если Кли­мент Алек­сан­дрий­ский срав­ни­ва­ет «неве­же­ст­вен­ных кри­ку­нов», рату­ю­щих про­тив эллин­ской фило­со­фии, с това­ри­ща­ми Одис­сея, кото­рые заты­ка­ют себе уши вос­ком, чтобы не слы­шать пес­ни сирен, зная, что они не в состо­я­нии ей про­ти­во­сто­ять, — то это ост­ро­ум­ное срав­не­ние дока­зы­ва­ет в луч­шем слу­чае без­вред­ность антич­ной фило­со­фии для окреп­ших в хри­сти­ан­стве умов, но отнюдь не ее поль­зу. Поль­за, а тем паче необ­хо­ди­мость антич­ной фило­со­фии и вооб­ще куль­ту­ры для веру­ю­ще­го хри­сти­а­ни­на, логи­че­ски недо­ка­зу­е­ма.

Тем не менее мы долж­ны быть бла­го­дар­ны Кли­мен­ту за его как нель­зя более удач­ное срав­не­ние. Если антич­ная куль­ту­ра не была раз­ру­ше­на хри­сти­ан­ст­вом, а, напро­тив, соеди­нив­шись с ним, про­дол­жа­ла суще­ст­во­вать в Риме, затем в «Рома­нии» и нако­нец — во всем с. XXIX циви­ли­зо­ван­ном мире, то этим она обя­за­на не сво­ей необ­хо­ди­мо­сти для хри­сти­ан­ства, а имен­но тому, что она была «пес­нью сирен», от кото­рой не мог уже ото­рвать­ся тот, кто раз ее услы­шал. Пус­кай разум и вера гово­рит хри­сти­а­ни­ну, что он дол­жен забо­тить­ся исклю­чи­тель­но о буду­щей, небес­ной жиз­ни, и что для ее дости­же­ния ему ниче­го не нуж­но, кро­ме того, что дают его кни­ги — Мои­сей и про­ро­ки, Еван­ге­лие и апо­сто­лы; что же делать, когда сире­ны поют: «Иди к нам, мно­го­слав­ный Одис­сей… мы зна­ем все, что тво­рит­ся на кор­ми­ли­це-зем­ле!»? Что делать, когда эта песнь о кор­ми­ли­це-зем­ле вры­ва­ет­ся в небес­ные аккор­ды и сму­ща­ет чут­кое серд­це бед­но­го сына зем­ли? И вот он ста­ра­ет­ся как-нибудь при­ми­рить зем­ную любовь с небес­ной, измыш­ля­ет для это­го все­воз­мож­ные хит­рые изво­роты, ста­ра­ет­ся дока­зать себе, что эти сире­ны — в сущ­но­сти те же анге­лы, хотя и пад­шие, и что их песнь поэто­му лишь отго­ло­сок небес­ных гар­мо­ний; сила, одна­ко, не в этих шат­ких и отча­сти стран­ных дово­дах, а в том, что ему слиш­ком полю­би­лась песнь о кор­ми­ли­це-зем­ле.

Это неоспо­ри­мо; у нас есть об этом под­лин­ное свиде­тель­ство того Одис­сея, кото­рый наи­бо­лее страст­но борол­ся про­тив чар той сире­ни­ной пес­ни и все-таки был вынуж­ден усту­пить ей, — из уст Иеро­ни­ма. Вот что он пишет сво­ей духов­ной доче­ри Евсто­хии, сове­туя ей сто­ро­нить­ся от мир­ской муд­ро­сти: «Я рас­ска­жу тебе повесть мое­го соб­ст­вен­но­го несча­стия. Решив­шись — это было уже дав­но — ради цар­ства небес­но­го оста­вить свой дом, роди­те­лей, сест­ру, род­ст­вен­ни­ков и, что еще труд­нее, отка­зать­ся от при­выч­но­го более или менее вкус­но­го сто­ла и отпра­вить­ся на подвиг в Иеру­са­лим, я тем не менее не мог лишить себя сво­ей биб­лио­те­ки, кото­рую я собрал в Риме ценой столь­ких трудов и уси­лий. И вот я, несчаст­ный, стал постить­ся с тем, чтобы про­веден­ный в посте день закон­чить — чте­ни­ем Цице­ро­на… Так-то мутил меня ста­рин­ный змей. Но вот, око­ло пре­по­ло­ве­ния вели­ко­го поста, лихо­рад­ка охва­ти­ла вплоть до моз­га костей мое исто­щен­ное тело и, не давая мне отды­ха, с такой неве­ро­ят­ной силой рас­тер­за­ла мои бед­ные чле­ны, что они едва дер­жа­лись на костях. Ста­ли гото­вить­ся к моим похо­ро­нам; все мое тело уже похо­ло­де­ло, остав­лен­ное жиз­не­твор­ной теп­ло­той души, толь­ко грудь была еще теп­ла и пре­ры­ви­сто взды­ма­лась. Вдруг мне почуди­лось, что меня вле­кут к три­бу­на­лу Судьи; а было там столь­ко сви­ты, и такой блеск исхо­дил от окру­жаю­щих, что я пал ниц и не осме­лил­ся даже под­нять глаз. Меня спро­си­ли, кто я; я отве­тил, что — хри­сти­а­нин. “Неправ­да, — ска­зал Пред­седа­тель­ст­ву­ю­щий, — ты — цице­ро­ни­а­нец, а не хри­сти­а­нин; где твое сокро­ви­ще, там и серд­це твое”. Тот­час я замол­чал и почув­ст­во­вал уда­ры, кото­ры­ми Он велел меня нака­зать; но более еще мучи­ло меня пла­мя моей сове­сти… Нако­нец, при­сут­ст­ву­ю­щие при­па­ли к коле­ням Пред­седа­тель­ст­ву­ю­ще­го и ста­ли молить Его, чтобы Он сни­зо­шел к моей моло­до­сти и даро­вал греш­ни­ку вре­мя на пока­я­ние;… и я… стал клясть­ся и, взы­вая к Нему, гово­рить: “Гос­по­ди, если я когда-либо буду дер­жать у себя мир­ские кни­ги и читать их, то счи­тай меня Сво­им отступ­ни­ком!” — После этой клят­вы я был отпу­щен и вер­нул­ся на зем­лю; ко все­об­ще­му удив­ле­нию, я открыл гла­за и до того про­сле­зил­ся, что даже недо­вер­чи­вые дали веру свиде­тель­ству моей печа­ли». — Эта испо­ведь Иеро­ни­ма доста­точ­но дока­зы­ва­ет силу оба­я­ния Цице­ро­на в гла­зах луч­ших бор­цов запад­ной церк­ви; но еще с. XXX неопро­вер­жи­мее дока­зы­ва­ет ее вся его даль­ней­шая лите­ра­тур­ная дея­тель­ность. Он не был в силах сдер­жать свою клят­ву; Цице­рон про­дол­жал быть его люби­мым писа­те­лем. Цита­там из это­го авто­ра в его сочи­не­ни­ях чис­ла нет; но даже эти цита­ты не дают доста­точ­но­го пред­став­ле­ния о силе вли­я­ния на него ора­то­ра и фило­со­фа рим­ской рес­пуб­ли­ки, и зна­ток Цице­ро­на поми­нут­но встре­тит у Иеро­ни­ма мыс­ли и обо­роты, наве­ян­ные этим его глав­ным образ­цом. Эта зави­си­мость не сошла ему даром: когда Ори­ген был объ­яв­лен ере­ти­ком и Иеро­ним, рань­ше сочув­ст­во­вав­ший Ори­ге­ну, под­верг­ся напа­де­ни­ям со сто­ро­ны сво­его быв­ше­го дру­га Руфи­на, то и дан­ная и нару­шен­ная им клят­ва о Цице­роне не была забы­та; послы­ша­лись жесто­кие сло­ва: perju­rium, sac­ri­le­gium. При­шлось Иеро­ни­му защи­щать­ся. «Да, — гово­рил он, — я ска­зал, что впредь не буду читать мир­ских книг; но ведь это было обя­за­тель­ст­вом на буду­щее, а не отка­зом от того, что нако­пи­лось в моей памя­ти за про­шед­шее вре­мя… Или ты пола­га­ешь, что мне сле­до­ва­ло напить­ся воды из той Леты, о кото­рой поэты повест­ву­ют, чтобы меня не попре­ка­ли тем, чему я научил­ся рань­ше?» Не доволь­ст­ву­ясь защи­той; он пере­хо­дит к наступ­ле­нию: «Но откуда же, — спра­ши­ва­ет он, — у тебя это оби­лие слов, этот блеск мыс­лей, это раз­но­об­ра­зие тро­пов? Или я оши­ба­юсь, или — ты сам вти­хо­мол­ку чита­ешь Цице­ро­на! Вот, — заклю­ча­ет он, — что я мог бы ска­зать, если бы та клят­ва была дана мною наяву; но как же назвать бес­со­вест­ность мое­го про­тив­ни­ка, кото­рый попре­ка­ет меня моим сном!… Пусть же он послу­ша­ет­ся голо­са про­ро­ков, запре­щаю­щих при­да­вать веру снам; ведь и совер­шен­ное во сне пре­лю­бо­де­я­ние не отправ­ля­ет меня в ад, и при­снив­ший­ся мне венец муче­ни­че­ства не награж­да­ет меня небе­са­ми». Не нам судить о логи­че­ской и нрав­ст­вен­ной допу­сти­мо­сти этих изво­ротов, к кото­рым автор при­бе­га­ет в борь­бе и со зло­рад­ст­ву­ю­щим про­тив­ни­ком, и с соб­ст­вен­ной сове­стью; для меня лич­но это ско­рее тро­га­тель­ное, чем достой­ное осуж­де­ния или насмеш­ки зре­ли­ще. Но нель­зя не ука­зать на несо­мнен­ный факт, что Иеро­ним не менее Тер­тул­ли­а­на созна­вал несов­ме­сти­мость заня­тий Цице­ро­ном и язы­че­ской лите­ра­ту­рой вооб­ще со стро­го-хри­сти­ан­ской жиз­нью, и что он все-таки не усто­ял про­тив голо­са сво­его серд­ца.

Я пото­му сослал­ся на Иеро­ни­ма, что он оста­вил нам доку­мен­ты, по кото­рым мы можем судить о жесто­кой борь­бе меж­ду собою обо­их эле­мен­тов его бла­го­род­ной и любя­щей души — борь­бе Иеро­ни­ма-хри­сти­а­ни­на и Иеро­ни­ма-цице­ро­ни­ан­ца, гово­ря его соб­ст­вен­ны­ми сло­ва­ми; но, конеч­но, не с Иеро­ни­ма, писа­те­ля кон­ца 4-го века, начи­на­ет­ся вли­я­ние Цице­ро­на на хри­сти­ан­скую лите­ра­ту­ру — оно вос­хо­дит к пер­вым лите­ра­тур­ным опы­там хри­сти­ан­ства на Запа­де. Пер­вым рим­ским апо­ло­ге­том явля­ет­ся, как извест­но, Мину­ций Феликс; но был ли Мину­ций более хри­сти­а­ни­ном, или более цице­ро­ни­ан­цем, когда он писал свое един­ст­вен­ное дошед­шее до нас про­из­веде­ние, перл запад­но-хри­сти­ан­ской лите­ра­ту­ры «Окта­вия»? Эта кни­га содер­жит спор меж­ду языч­ни­ком Цеци­ли­ем и хри­сти­а­ни­ном Окта­ви­ем о вере. Заме­ча­тель­но то, что спор ведет­ся серь­ез­ный и искрен­ний: языч­ник Цеци­лий не из тех фик­тив­ных про­тив­ни­ков, кото­рые воз­ра­жа­ют лишь постоль­ку, посколь­ку это жела­тель­но для глав­ной роли, нет — читая его рас­суж­де­ния, мы забы­ва­ем, что они напи­са­ны с. XXXI хри­сти­а­ни­ном; это про­ис­хо­дит отто­го, что под име­нем Цеци­лия перед нами явля­ет­ся насто­я­щий языч­ник — пон­ти­фик Кот­та из сочи­не­ния Цице­ро­на De na­tu­ra deo­rum, и что это сочи­не­ние было образ­цом Мину­ция во всей обста­нов­ке спо­ра.

В таком поло­же­нии были отно­ше­ния меж­ду хри­сти­ан­ст­вом и Цице­ро­ном око­ло третьей годов­щи­ны это­го послед­не­го; оста­лись ли они таки­ми же и к чет­вер­той? Ожи­дать это­го a prio­ri нель­зя, по сле­дую­щим двум при­чи­нам: во-пер­вых, сто­ле­тие меж­ду Ком­мо­дом и Дио­кле­ти­а­ном было вре­ме­нем пол­но­го упад­ка рим­ской лите­ра­ту­ры и ужа­саю­ще­го оди­ча­ния нра­вов; во-вто­рых, самые жесто­кие пре­сле­до­ва­ния хри­сти­ан — доста­точ­но упо­мя­нуть име­на Деция и Вале­ри­а­на — при­шлись имен­но в эту эпо­ху. И все-таки отно­ше­ния хри­сти­ан­ства к Цице­ро­ну не испор­ти­лись; это дока­зы­ва­ют сочи­не­ния Лак­тан­ция. Как Мину­ций Феликс вдох­но­вил­ся кни­га­ми Цице­ро­на De na­tu­ra deo­rum, так Лак­тан­ций вдох­но­вил­ся дру­гим сочи­не­ни­ем рим­ско­го фило­со­фа — De re­pub­li­ca — и напи­сал, в допол­не­ние к чет­вер­той кни­ге это­го сочи­не­ния, свой трак­тат De opi­fi­cio Dei. Он сам в этом при­зна­ет­ся во вступ­ле­нии к это­му тру­ду: «Так как я упо­мя­нул о теле и духе, то я попы­та­юсь, насколь­ко это поз­во­лит мне сла­бость мое­го разу­ме­ния, раз­вить суще­ство того и дру­го­го; я счи­таю это сво­ей обя­зан­но­стью глав­ным обра­зом пото­му, что М. Тул­лий (Цице­рон) при всем сво­ем заме­ча­тель­ном уме заклю­чил в слиш­ком узкие рам­ки этот обшир­ный пред­мет в чет­вер­той кни­ге сво­его сочи­не­ния “О государ­стве”, где он пыта­ет­ся изло­жить его, и слег­ка толь­ко наме­тил глав­ные его пунк­ты». Мы обя­за­ны Лак­тан­цию за его при­зна­ние, так как чет­вер­тая кни­га De re­pub­li­ca до нас не дошла; но его зави­си­мость от Цице­ро­на дале­ко не огра­ни­чи­ва­ет­ся одним толь­ко этим сочи­не­ни­ем. Вто­рая его моно­гра­фия, De ira Dei, будучи направ­ле­на про­тив эпи­ку­рей­цев и их уче­ния о без­участ­ном боже­стве, тоже име­ет сво­им осно­ва­ни­ем Цице­ро­на, спе­ци­аль­но вто­рую кни­гу De na­tu­ra deo­rum; и он в этих двух моно­гра­фи­ях так при­бли­жа­ет­ся к сво­е­му образ­цу, что Иеро­ним, зна­ток Цице­ро­на и почи­та­тель Лак­тан­ция, назы­ва­ет их «эпи­то­мой» диа­ло­гов Цице­ро­на (ep. 70, 5). Более само­сто­я­те­лен Лак­тан­ций в сво­ем глав­ном про­из­веде­нии, Di­vi­nae insti­tu­tio­nes — о лож­ной и истин­ной вере, о лож­ной и истин­ной муд­ро­сти; но и здесь содер­жа­ние пятой кни­ги (De jus­ti­tia) почерп­ну­то в зна­чи­тель­ной мере из третьей кни­ги сочи­не­ния Цице­ро­на «О государ­стве», а шестая (De ve­ro cul­tu) из еще более зна­ме­ни­то­го сочи­не­ния того же Цице­ро­на De of­fi­ciis. Я не гово­рю здесь о зави­си­мо­сти Лак­тан­ция от Цице­ро­на в мел­ких пунк­тах, о кото­рой свиде­тель­ст­ву­ют мно­же­ство цитат и про­чих заим­ст­во­ва­ний, и еще менее о вли­я­нии язы­ка Цице­ро­на на хри­сти­ан­ско­го писа­те­ля: послед­нее до того зна­чи­тель­но, что Иеро­ним — этот «хри­сти­ан­ский Цице­рон», как его назы­ва­ли, — в свою оче­редь назы­ва­ет Лак­тан­ция «пото­ком цице­ро­но­ва крас­но­ре­чия» (flu­vius elo­quen­tiae Tul­lia­nae, ep. 58, 10).

Если так отно­си­лось к Цице­ро­ну страж­ду­щее хри­сти­ан­ство, — не забудем, что Лак­тан­ций писал в самый раз­гар Дио­кле­ти­а­но­ва пре­сле­до­ва­ния, — то неуди­ви­тель­но, что и тор­же­ст­ву­ю­щее хри­сти­ан­ство не реши­лось отверг­нуть его. Чтобы убедить­ся в этом, мы долж­ны перей­ти от чет­вер­той его годов­щи­ны к пятой; тут мы встре­ча­ем с. XXXII могу­чую лич­ность Амвро­сия, епи­ско­па медио­лан­ско­го. Его сочи­не­ния очень мно­го­чис­лен­ны; но ни одно из них не было так извест­но и не име­ло тако­го вли­я­ния на после­дую­щие вре­ме­на, как его три кни­ги De of­fi­ciis mi­nistro­rum. Здесь он про­дол­жа­ет дело Лак­тан­ция, кото­рый пер­вый пытал­ся дать сво­им чита­те­лям в сво­их Di­vi­nae insti­tu­tio­nes опыт постро­ен­ной на рели­ги­оз­ных нача­лах эти­ки, но про­дол­жа­ет его при совер­шен­но изме­нив­шей­ся обста­нов­ке. Лак­тан­ций пишет для языч­ни­ков и сла­бых в вере хри­сти­ан, Амвро­сий — для сво­ей пас­т­вы; тот борет­ся, этот поуча­ет. Апо­ло­ге­ти­че­ский эле­мент поэто­му отсут­ст­ву­ет в сочи­не­нии Амвро­сия; как и подо­ба­ло совре­мен­ни­ку Фео­до­сия Вели­ко­го, он пишет спо­кой­но и вели­ча­во. И кого же избрал Амвро­сий про­вод­ни­ком в обла­сти житей­ской мора­ли, кото­рой он посвя­тил это свое сочи­не­ние? «Это сочи­не­ние, — по спра­вед­ли­во­му заме­ча­нию Эбер­та (Ge­sch. d. christl.-lat. Lit­ter. I, 150), — явля­ет­ся не толь­ко непо­сред­ст­вен­ным под­ра­жа­ни­ем зна­ме­ни­тым кни­гам Цице­ро­на De of­fi­ciis, но и насто­я­щим их пере­ло­же­ни­ем для чита­те­лей-хри­сти­ан (eine Uebertra­gung der­sel­ben ins Christli­che)». Дей­ст­ви­тель­но, Амвро­сий изред­ка исправ­ля­ет Цице­ро­на; так, рас­суж­дая со слов фило­со­фа рес­пуб­ли­ки о спра­вед­ли­во­сти, как об усло­вии соци­аль­ной жиз­ни, он заме­ча­ет: «Нам гово­рят, что пер­вое тре­бо­ва­ние спра­вед­ли­во­сти заклю­ча­ет­ся в том, чтобы нико­му не вредить, если толь­ко ты сам не вызван при­чи­нен­ной тебе обидой; но это исклю­че­ние упразд­ня­ет­ся авто­ри­те­том Еван­ге­лия»; так он заме­ня­ет само­до­вле­ю­щую доб­ро­де­тель Цице­ро­на тою, кото­рая явля­ет­ся усло­ви­ем награ­ды в загроб­ной жиз­ни, — впро­чем, это не меша­ет ему выво­дить, подоб­но Цице­ро­ну, ту или дру­гую доб­ро­де­тель из самой при­ро­ды чело­ве­ка, при­чем не замет­но, чтобы мысль об испор­чен­но­сти чело­ве­че­ской при­ро­ды его осо­бен­но сму­ща­ла. В общем он доволь­ст­ву­ет­ся тем, что под­твер­жда­ет выстав­ля­е­мые Цице­ро­ном нрав­ст­вен­ные тре­бо­ва­ния при­ме­ра­ми из Вет­хо­го Заве­та, кото­ры­ми он заме­ня­ет при­веден­ные самим Цице­ро­ном при­ме­ры из рим­ской исто­рии; во всем осталь­ном он сле­ду­ет Цице­ро­ну — а это зна­чит, что бла­го­да­ря Амвро­сию эти­ка Цице­ро­на была при­зна­на хри­сти­ан­ской эти­кой. Теперь вспом­ним, что в тече­ние мно­гих сто­ле­тий кни­ги Амвро­сия De of­fi­ciis mi­nistro­rum были в запад­ной церк­ви глав­ным и чуть не един­ст­вен­ным руко­вод­ст­вом хри­сти­ан­ской мора­ли — и мы в состо­я­нии будем оце­нить во всей его гро­мад­но­сти факт вли­я­ния Цице­ро­на на хри­сти­ан­ство.

И все-таки ска­зан­ное мною не дает еще пол­но­го пред­став­ле­ния об этом вли­я­нии. В самом деле, уди­ви­тель­но ли, что Амвро­сий охри­сти­а­нил Цице­ро­на, когда еще рань­ше Цице­рон обра­тил в хри­сти­ан­ство языч­ни­ка, и этим его нео­фи­том был не кто иной, как позд­ней­ший столп хри­сти­ан­ства, кра­са и гор­дость запад­ной церк­ви, Авгу­стин? Факт о кото­ром я гово­рю, не под­вер­жен ни малей­ше­му сомне­нию; нам его сооб­ща­ет тот, кто один толь­ко и мог о нем знать, сам Авгу­стин, и сооб­ща­ет там, где он под стра­хом веч­ных кар обя­зан был гово­рить прав­ду, — в сво­ей Испо­веди: «В неокреп­шем еще воз­расте, — чита­ем мы Conf. III 4, — я изу­чал памят­ни­ки крас­но­ре­чия, в кото­ром желал про­сла­вить­ся, поста­вив себе цель пустую и достой­ную осуж­де­ния, но при­вле­ка­тель­ную с точ­ки зре­ния чело­ве­че­ской суе­ты. И вот я, с. XXXIII сле­дуя обыч­но­му поряд­ку уче­ния, дошел до одной кни­ги Цице­ро­на, — того Цице­ро­на, сло­ву кото­ро­го удив­ля­ют­ся все, даже те, кто не в состо­я­нии ура­зу­меть его дух. Кни­га эта содер­жит при­гла­ше­ние зани­мать­ся фило­со­фи­ей и оза­глав­ле­на “Гор­тен­сий”. Она совер­шен­но изме­ни­ла мои наклон­но­сти, она дала моим молит­вам направ­ле­ние к Тебе, Гос­по­ди; она ука­за­ла новую цель моим стрем­ле­ни­ям и жела­ни­ям. Тот­час мне опо­сты­ле­ли все сует­ные надеж­ды; невы­ра­зи­мая жаж­да веч­ной муд­ро­сти охва­ти­ла мое серд­це; я под­нял­ся, чтобы воз­вра­тить­ся к Тебе. Не посо­бие к изощ­ре­нию крас­но­ре­чия видел я в этой кни­ге: ее автор пле­нил меня не внеш­ней фор­мой, а содер­жа­ни­ем сво­ей речи. О, как я пылал, Боже мой, как я пылал жаж­дою оста­вить все зем­ное и воз­вы­сить­ся к Тебе!..»

Выше это­го ниче­го пред­ста­вить себе нель­зя. Нам вспо­ми­на­ет­ся бла­го­че­сти­вая леген­да о поэте Ста­ции, кото­рый чте­ни­ем Вер­ги­лия, буд­то бы, был обра­щен в хри­сти­ан­ство. Дан­те ссы­ла­ет­ся на эту леген­ду в сво­ем «Чисти­ли­ще» (XXII, 64 сл.); там Ста­ций, встре­тив Вер­ги­лия, с жаром при­вет­ст­ву­ет его, гово­ря: per te poe­ta fui, per te cris­tia­no. Кри­ти­ка не замед­ли­ла дока­зать неосно­ва­тель­ность этой леген­ды; но зато Авгу­стин имел пол­ное пра­во ска­зать Цице­ро­ну: per te fi­lo­so­fo fui, per te cris­tia­no, — если бы когда-либо встре­тил его на том све­те.

Инте­рес­нее все­го то, что у него была неко­то­рая надеж­да встре­тить­ся с ним. В одном сво­ем пись­ме (ep. 164, 4) он раз­мыш­ля­ет о том месте в посла­нии апо­сто­ла Пет­ра, где гово­рит­ся о соше­ст­вии Иису­са в ад. «Было бы слиш­ком сме­ло, — гово­рит он, — ска­зать в точ­но­сти, кто были те, кого Он там осво­бо­дил; но если бы кто мог дока­зать, что Он осво­бо­дил всех , — какая бы это была радость для нас! Я желал бы это­го более все­го ради неко­то­рых из них, кото­рых я знаю и люб­лю за их лите­ра­тур­ные труды, кото­рых мы чтим за их крас­но­ре­чие и за их муд­рость…» Нуж­но ли дока­зы­вать, что под эти­ми послед­ни­ми Авгу­стин разу­ме­ет глав­ным обра­зом, если не исклю­чи­тель­но, ора­то­ра и фило­со­фа Цице­ро­на? И без сомне­ния, самый бла­го­род­ный исход из той дилем­мы, под кото­рой томил­ся Иеро­ним, состо­ял в том, чтобы хри­сти­ане при­зна­ли сво­им того чело­ве­ка, кото­ро­му они были столь мно­гим обя­за­ны, — если не фор­маль­ным и обще­обя­за­тель­ным дог­ма­том церк­ви, то хоть в виде бла­го­го жела­ния и надеж­ды.

Итак, пери­од меж­ду пятой и шестой годов­щи­ной наше­го героя дает нам уже почти Цице­ро­на — хри­сти­а­ни­на. Но не все совре­мен­ни­ки Авгу­сти­на были соглас­ны с тем, чтобы он был при­знан тако­вым.

Вли­я­ние Цице­ро­на на хри­сти­ан­ство име­ло послед­ст­ви­ем воз­ник­но­ве­ние хри­сти­ан­ской лите­ра­ту­ры на латин­ском язы­ке, лите­ра­ту­ры, если не клас­си­че­ской, то во вся­ком слу­чае весь­ма почтен­ной; а это явле­ние в свою оче­редь вызва­ло дру­гое — воз­рож­де­ние язы­че­ской лите­ра­ту­ры, замолк­шей было после Мар­ка Авре­лия; Сим­мах и Мак­ро­бий были глав­ны­ми пред­ста­ви­те­ля­ми воз­рож­ден­ной про­зы, Клав­ди­ан — воз­рож­ден­ной поэ­зии. Мог­ли ли они допу­стить, чтобы их про­тив­ни­ки-хри­сти­ане счи­та­ли себя пол­но­прав­ны­ми наслед­ни­ка­ми их праот­цов, царя про­зы и царя поэ­зии, Цице­ро­на и Вер­ги­лия? Конеч­но нет. Но с дру­гой сто­ро­ны они не мог­ли так­же пус­кать­ся в поле­ми­ку: осо­бен­ность этой воз­рож­ден­ной язы­че­ской лите­ра­ту­ры состо­ит имен­но в том, что она совер­шен­но игно­ри­ру­ет сво­их с. XXXIV про­тив­ни­ков-хри­сти­ан, вели­ча­во отмал­чи­ва­ясь на все их напа­де­ния; пред­видя свою гибель, она хоте­ла погиб­нуть по-рим­ски. Итак, поле­ми­ки мы не долж­ны ожи­дать; но если Мак­ро­бий оба свои сочи­не­ния посвя­ща­ет — одно Вер­ги­лию, дру­гое Цице­ро­ну; если он в пер­вом силит­ся изо­бра­зить Вер­ги­лия гла­вой язы­че­ской муд­ро­сти, непо­гре­ши­мым тол­ко­ва­те­лем пон­ти­фи­каль­но­го и авгу­раль­но­го пра­ва; если он во вто­ром, ком­мен­ти­руя отры­вок из шестой кни­ги Цице­ро­на De re­pub­li­ca (зна­ме­ни­тый «сон Сци­пи­о­на», сохра­нен­ный нам имен­но бла­го­да­ря его ком­мен­та­рию), ста­ра­ет­ся влить в него весь нео­пла­то­ни­че­ский мисти­цизм, послед­нее ору­жие язы­че­ства в борь­бе с хри­сти­ан­ст­вом, — то мы лег­ко пони­ма­ем, что все это зна­чит. Но конеч­но, эта бес­спор­но достой­ная демон­стра­ция не мог­ла дать языч­ни­кам дру­го­го, кро­ме нрав­ст­вен­но­го, удо­вле­тво­ре­ния.


IV

Цице­рон остал­ся за хри­сти­а­на­ми. Но чем мог он быть для них?

Его сочи­не­ния состо­я­ли из рас­суж­де­ний, речей и писем. Из них послед­ние ника­ко­го зна­че­ния для хри­сти­ан не име­ли и были со вре­ме­нем пре­да­ны забве­нию. Речи чита­лись в тече­ние пер­вых сто­ле­тий, но исклю­чи­тель­но ради сво­их фор­маль­ных кра­сот, ad lin­guam acuen­dam, по выра­же­нию Авгу­сти­на. Мате­ри­аль­ное зна­че­ние име­ли лишь трак­та­ты, при­том пре­иму­ще­ст­вен­но трак­та­ты фило­соф­ско­го содер­жа­ния; дей­ст­ви­тель­но мы виде­ли, что все сочи­не­ния Цице­ро­на, имев­шие вли­я­ние на хри­сти­ан­ство, при­над­ле­жа­ли к раз­ряду фило­соф­ских трак­та­тов. Что же извлек­ла из них хри­сти­ан­ская рели­гия?

Для это­го мы долж­ны сна­ча­ла отве­тить на вопрос: како­вы были отно­ше­ния Цице­ро­на к рели­гии вооб­ще? Подоб­но сво­е­му учи­те­лю Сце­во­ле и соглас­но тра­ди­ци­ям сци­пи­о­нов­ско­го круж­ка, Цице­рон допус­кал тро­я­кую рели­гию: поэ­ти­че­скую, граж­дан­скую и фило­соф­скую. Под поэ­ти­че­ской рели­ги­ей он разу­мел рас­ска­зы, часто соблаз­ни­тель­ные, о богах и геро­ях, в кото­рые никто не верил, хотя мно­гие и пыта­лись видеть в них алле­го­ри­че­ское изло­же­ние при­род­ных явле­ний. Граж­дан­ская рели­гия обни­ма­ет сово­куп­ность при­знан­ных государ­ст­вом обрядов: культ капи­то­лий­ской тро­и­цы, культ Ларов, культ (позд­нее) гения цар­ст­ву­ю­ще­го импе­ра­то­ра. Эта рели­гия была рели­ги­ей мас­сы, рели­ги­оз­ные потреб­но­сти кото­рой она удо­вле­тво­ря­ла, достав­ляя ей мисти­че­ское еди­не­ние с боже­ст­вом во вре­мя испол­не­ния пред­пи­сан­ных обрядов; лич­но­сти эта рели­гия не стес­ня­ла, так как не навя­зы­ва­ла ей ника­ких дог­ма­тов. Нако­нец третья рели­гия, фило­соф­ская, суще­ст­во­ва­ла толь­ко для тех, кто воз­вы­шал­ся над мас­сой, достав­ляя удо­вле­тво­ре­ние их инди­виду­аль­ным потреб­но­стям. В про­ти­во­по­лож­ность к граж­дан­ской рели­гии, она не была еди­ной: в Афи­нах пре­по­да­ва­лись — мож­но даже ска­зать, про­по­ве­до­ва­лись — раз­лич­ные систе­мы, меж­ду кото­ры­ми уча­щим­ся пре­до­став­ля­лось пра­во выби­рать. Таким обра­зом, фило­соф­ская рели­гия была рели­ги­ей лич­но­стей: пра­во сво­бод­но­го выбо­ра явля­ет­ся неот­луч­ным пра­вом лич­но­сти, точ­но так же, как тре­бо­ва­ние един­ства явля­ет­ся неот­луч­ным тре­бо­ва­ни­ем мас­сы.

с. XXXV Фило­соф­ские сочи­не­ния Цице­ро­на име­ют содер­жа­ни­ем, разу­ме­ет­ся, фило­соф­скую рели­гию; состав­ляя их, он вос­поль­зо­вал­ся, как лич­ность, сво­им пра­вом выбо­ра. Как же он им вос­поль­зо­вал­ся? Мно­гие из его совре­мен­ни­ков доволь­ст­во­ва­лись тем, что выска­зы­ва­лись за одну из суще­ст­ву­ю­щих систем; дав это удо­вле­тво­ре­ние сво­ей инди­виду­аль­но­сти, они в про­чем уже бес­пре­ко­слов­но сле­до­ва­ли сво­им вождям. Тако­вы были Катон, как сто­ик, Лукре­ций, как эпи­ку­ре­ец. В про­ти­во­по­лож­ность к ним Цице­рон нигде не жерт­ву­ет сво­им пра­вом выбо­ра; он сле­ду­ет не Зено­ну, не Эпи­ку­ру, а сво­е­му соб­ст­вен­но­му здра­во­му смыс­лу, т. е. умст­вен­но­му пока­за­те­лю сво­ей лич­но­сти; кто назы­ва­ет Цице­ро­на не само­сто­я­тель­ным, тот или не зна­ет его, или сме­ши­ва­ет само­сто­я­тель­ность с твор­че­ст­вом.

Но како­ва же эта фило­со­фия здра­во­го смыс­ла, кото­рую раз­ви­ва­ют сочи­не­ния Цице­ро­на? Выра­жа­ясь крат­ко, это фило­со­фия поло­жи­тель­на в той обла­сти, в кото­рой сомне­ния невоз­мож­ны без раз­ру­ше­ния чело­ве­че­ско­го обще­ства — в обла­сти мора­ли, кото­рую Цице­рон по при­ме­ру сто­и­ков выво­дит из при­ро­ды, не разде­ляя, одна­ко, увле­че­ний этой фило­соф­ской сек­ты. Она отри­ца­тель­на по отно­ше­нию к сверхъ­есте­ствен­но­му, суще­ст­во­ва­ние кото­ро­го Цице­рон, подоб­но Эпи­ку­ру и в про­ти­во­по­лож­ность к сто­и­кам, счи­та­ет и недо­пу­сти­мым, и ненуж­ным. Она, нако­нец, скеп­ти­че­ски отно­сит­ся к мета­фи­зи­ке; выде­лив, как не под­ле­жа­щие сомне­нию, фак­ты суще­ст­во­ва­ния боже­ства и бес­смер­тия души, Цице­рон во всем про­чем, по при­ме­ру новой ака­де­мии, сопо­став­ля­ет про­ти­во­ре­ча­щие друг дру­гу мне­ния и рас­суж­де­ния школ, воз­дер­жи­ва­ясь от соб­ст­вен­но­го суж­де­ния. Таким обра­зом, меж­ду бес­спор­но досто­вер­ным и бес­спор­но лож­ным полу­ча­ет­ся обшир­ная сред­няя поло­са: по отно­ше­нию к ней Цице­ро­ном ска­за­но достой­ное бес­смер­тия сло­во is­ta sunt ut dis­pu­tan­tur (De leg. I 24), кото­рое пере­ве­сти нель­зя, но пере­дать мож­но при­бли­зи­тель­но так: «эти вещи пред­став­ля­ют­ся так или ина­че, смот­ря по лич­но­сти тех, кто о них рас­суж­да­ет». Итак, вос­поль­зо­вав­шись сам пра­вом выбо­ра в пол­ной мере, Цице­рон пре­до­став­ля­ет такое же пра­во и сво­им после­до­ва­те­лям: его фило­со­фия не толь­ко инди­виду­аль­на, но и инди­виду­а­ли­стич­на.

Хри­сти­ан­ство — я гово­рю, здесь, как и везде в насто­я­щем рас­суж­де­нии, исклю­чи­тель­но о хри­сти­ан­стве запад­ной церк­ви, кото­рое одно и может быть постав­ле­но в связь с Цице­ро­ном — хри­сти­ан­ство, повто­ряю, нахо­ди­лось в зави­си­мо­сти от Цице­ро­на, во-пер­вых, отно­си­тель­но фор­мы, посколь­ку луч­шие его пред­ста­ви­те­ли ста­ра­лись по мере воз­мож­но­сти гово­рить язы­ком Цице­ро­на; во-вто­рых, отно­си­тель­но содер­жа­ния, посколь­ку поло­жи­тель­ная часть фило­со­фии Цице­ро­на пере­шла, как мы виде­ли, в уче­ние хри­сти­ан­ской церк­ви; но в отно­ше­нии духа нель­зя пред­ста­вить себе две более рез­кие про­ти­во­по­лож­но­сти, чем Цице­рон и хри­сти­ан­ство. Тро­я­кой или дво­я­кой рели­гии хри­сти­ан­ство, разу­ме­ет­ся, допус­кать не мог­ло; хри­сти­ан­ская рели­гия была еди­ной — оди­на­ко­вой для мас­сы и для лич­но­стей. Этим самым она отни­ма­ла у лич­но­стей и пра­во выбо­ра; извест­но, какое зна­че­ние полу­чи­ло у хри­сти­ан самое сло­во «выбор» — по-гре­че­ски hae­re­sis («ересь»). Но, при­ни­жая лич­ность, хри­сти­ан­ская рели­гия обла­го­де­тель­ст­во­ва­ла мас­су, и с этой точ­ки зре­ния она име­ла пол­ное пра­во ска­зать с. XXXVI сво­им про­тив­ни­кам: «До меня народ­ные мас­сы зна­ли толь­ко обрядо­вую сто­ро­ну рели­гии; я дала им то, что до тех пор было досто­я­ни­ем избран­ных лич­но­стей — уче­ние, при­том такое, кото­рое я объ­яв­ляю без­услов­но досто­вер­ным, но все долж­ны при­знать вели­че­ст­вен­ным. Я под­ня­ла дух моих при­вер­жен­цев из народ­ных масс, наво­дя их на вопро­сы, кото­рых они до тех пор не ста­ви­ли — о смыс­ле и цели их суще­ст­во­ва­ния — и давая отве­ты на каж­дый из этих вопро­сов; эти отве­ты я объ­яви­ла непре­лож­но истин­ны­ми, так как они толь­ко под этим усло­ви­ем мог­ли при­не­сти поль­зу мас­се, кото­рая не при­зна­ет сред­ней поло­сы меж­ду досто­вер­ным и лож­ным, — но все долж­ны при­знать их глу­бо­ки­ми. Я дала этим моим при­вер­жен­цам воз­мож­ность бод­ро пере­но­сить их тяж­кую жизнь, вну­шив само­му низ­ко­му и пре­зрен­но­му из них уве­рен­ность, что каж­дая его сле­за будет ему зачте­на, за каж­дую при­чи­нен­ную ему обиду будет взыс­ка­но с его обид­чи­ка. Вот что я сде­ла­ла для народ­ных масс; а ты, лич­ность, сми­ряй­ся и тер­пи».


V

Но лич­ность не может тер­петь, не может жерт­во­вать сво­им пра­вом выбо­ра; в эпо­ху само­го абсо­лют­но­го прав­ле­ния церк­ви про­те­сты лич­но­сти разда­ва­лись то здесь, то там. Они не име­ли успе­ха: отде­лив­ши­е­ся от мас­сы лич­но­сти быст­ро погло­ща­лись ею. Ред­ко они пыта­лись увлечь бли­жай­шие части мас­сы за собой, еще реже это им уда­ва­лось; тогда дело сво­ди­лось к борь­бе боль­шей мас­сы с мень­шей и к уни­что­же­нию послед­ней. Тако­ва сущ­ность сред­не­ве­ко­вых рели­ги­оз­ных бро­же­ний и войн; ясно, что не в этом направ­ле­нии лич­ность мог­ла най­ти для себя спа­си­тель­ный исход.

Было безу­ми­ем дей­ст­во­вать одно­му напе­ре­кор мас­се, было пре­ступ­ле­ни­ем воз­буж­дать мас­су про­тив мас­сы; оста­ва­лось одно — искать спа­се­ние не в борь­бе с инте­ре­са­ми мас­сы, а вне ее. Если не ясное созна­ние, то инстинкт нрав­ст­вен­но­сти и само­со­хра­не­ния дол­жен был ука­зать лич­но­сти этот путь; когда он был открыт, начал­ся пери­од Воз­рож­де­ния, отде­ля­ю­щий сред­не­ве­ко­вую куль­ту­ру от куль­ту­ры новей­ших вре­мен.

На задан­ный ему Фед­ром вопрос, при­зна­ет ли он досто­вер­ным свя­щен­ное ска­за­ние о похи­ще­нии Ори­фии Боре­ем, Сократ отве­ча­ет, что и он, конеч­но, мог бы при­ду­мать рацио­на­ли­сти­че­ское тол­ко­ва­ние это­го ска­за­ния, но что он пред­по­чи­та­ет пови­но­вать­ся в этом отно­ше­нии народ­ной вере и сде­лать пред­ме­том сво­его изу­че­ния не эти мифы, а само­го себя. Эти сло­ва Сокра­та мог­ли бы слу­жить деви­зом Воз­рож­де­ния. Его бор­цы в самых тор­же­ст­вен­ных выра­же­ни­ях заяв­ля­ли о сво­ей пре­дан­но­сти дог­ма­там и учреж­де­ни­ям церк­ви, и эта пре­дан­ность, будучи инстинк­тив­на, мог­ла быть искрен­на; но в то же вре­мя они иска­ли таких обла­стей, где бы их лич­ность мог­ла сво­бод­но раз­ви­вать­ся, не будучи стес­ня­е­ма цер­ко­вью, сна­ча­ла во внут­рен­нем, а затем и во внеш­нем мире. Инди­виду­а­лизм был дви­га­тель­ной силой Воз­рож­де­ния — со вре­ме­ни Бурк­гард­та это поло­же­ние счи­та­ет­ся дока­зан­ным.

с. XXXVII Его про­яв­ле­ния, посколь­ку они общи для всей эпо­хи Воз­рож­де­ния, мог­ли быть толь­ко отри­ца­тель­но­го харак­те­ра; это сле­ду­ет уже из само­го зна­че­ния сло­ва «инди­виду­а­лизм». Поло­жи­тель­ная его сто­ро­на мог­ла ска­зать­ся лишь в отно­ше­нии каж­дой лич­но­сти отдель­но; в отно­ше­нии же к сово­куп­но­сти этих лич­но­стей ска­зы­ва­ет­ся лишь отри­ца­тель­ная его сто­ро­на, а этой сто­ро­ной было — бег­ство от мас­сы. Мы встре­ча­ем его уже у Пет­рар­ки, когда он стре­мит­ся к уеди­нен­ной, посвя­щен­ной нау­ке и поэ­зии жиз­ни; но оно уси­ли­ва­ет­ся с тече­ни­ем вре­ме­ни и пере­хо­дит в пря­мую нена­висть к мас­се у Макиа­вел­ли. Анти­па­тия к мас­се пере­но­сит­ся гума­ни­ста­ми и на всю ее орга­ни­за­цию, на те гори­зон­таль­ные и вер­ти­каль­ные пере­го­род­ки, сре­ди кото­рых она так вели­ко­леп­но ужи­ва­ет­ся: гума­низм — враг нацио­наль­но­стей и враг сосло­вий; как тако­вой, он до неко­то­рой сте­пе­ни кос­мо­по­ли­ти­чен и демо­кра­ти­чен, но этот его кос­мо­по­ли­тизм и демо­кра­тизм име­ет чисто отри­ца­тель­ный харак­тер и имен­но этим в силь­ней­шей сте­пе­ни отли­ча­ет­ся от поло­жи­тель­но­го кос­мо­по­ли­тиз­ма и демо­кра­тиз­ма церк­ви. Анти­па­тия к мас­се пере­но­сит­ся и на семью, кото­рая свя­зы­ва­ет лич­ность и под­чи­ня­ет ее мас­се, и на зако­ны и пра­во, кото­рые жела­ли бы оста­но­вить лич­ность на ее пути к сво­бо­де, но, к сча­стью не могут…

Но — мож­но ли было жить, отри­цая все это?

Для того, чтобы жизнь при подоб­ной обста­нов­ке ста­ла воз­мож­на, было необ­хо­ди­мо, чтобы отде­лив­ша­я­ся от мас­сы лич­ность чув­ст­во­ва­ла себя чле­ном дру­гой, более сим­па­тич­ной общи­ны, сле­до­ва­ла за зна­ме­на­ми дру­го­го, более ува­жае­мо­го вождя. Зна­че­ние Пет­рар­ки имен­но в этом и состо­ит, что он был при­знан­ным вождем гума­ни­стов, что его могу­чим сло­вом была созда­на общи­на еди­но­мыш­лен­ни­ков, пер­вая в новой Евро­пе чисто свет­ская интел­ли­ген­ция, кото­рой лишь зна­чи­тель­но позд­нее суж­де­но было самой пре­вра­тить­ся в мас­су.

Эта общи­на, повто­ряю, была созда­на Пет­рар­кой; он был ее вождем. Но кто же был вождем само­го Пет­рар­ки? На этот вопрос он отве­ча­ет сам: «Ты, — пишет он ему в том пись­ме, в кото­ром он выра­жа­ет ему бла­го­дар­ность, свою и сво­их еди­но­мыш­лен­ни­ков, — ты тот живой ключ, вла­гой кото­ро­го мы все оро­ша­ем свои поля; ты тот вождь, ука­за­ни­ям кото­ро­го мы сле­ду­ем, одоб­ре­нию кото­ро­го мы раду­ем­ся, име­нем кото­ро­го мы укра­ша­ем себя»… Обра­ще­но же это пись­мо — к М. Тул­лию Цице­ро­ну.

Гово­ря об отно­ше­нии Цице­ро­на к Пет­рар­ке и Воз­рож­де­нию вооб­ще, мы долж­ны осте­ре­гать­ся ошиб­ки, в кото­рую нетруд­но впасть поверх­ност­но­му наблюда­те­лю. Ошиб­ка эта состо­ит в том, что лич­ность Цице­ро­на рас­т­во­ря­ет­ся в общем поня­тии «клас­си­че­ская древ­ность»: мона­хи сред­них веков с посте­пен­но осты­ваю­щим усер­ди­ем чита­ли и пере­пи­сы­ва­ли сочи­не­ния древ­них авто­ров, в том чис­ле и Цице­ро­на, а Пет­рар­ка и его спо­движ­ни­ки опять вве­ли их, а в том чис­ле и Цице­ро­на, в моду. В про­ти­во­по­лож­ность к это­му взгляду мы долж­ны про­ник­нуть­ся убеж­де­ни­ем, что вли­я­ние Цице­ро­на на Пет­рар­ку было вли­я­ни­ем лич­ным: он дей­ст­во­вал на него не как древ­ний автор вооб­ще, а имен­но как Цице­рон. Этим мы нисколь­ко не пре­уве­ли­чи­ва­ем его внут­рен­не­го, абсо­лют­но­го зна­че­ния; было бы неле­по ста­вить Цице­ро­на выше Пла­то­на, Ари­сто­те­ля, с. XXXVIII Гоме­ра и тра­ги­ков. Но с куль­тур­но-исто­ри­че­ской точ­ки зре­ния нель­зя отри­цать фак­та, что Воз­рож­де­ние было преж­де все­го воз­рож­де­ни­ем Цице­ро­на, а после него уже и бла­го­да­ря ему — про­чей клас­си­че­ской древ­но­сти.

Дей­ст­ви­тель­но, за тот длин­ный пери­од вре­ме­ни, кото­рый отде­ля­ет Авгу­сти­на от Пет­рар­ки, Цице­рон посте­пен­но поте­рял ту роль гла­вы рим­ской лите­ра­ту­ры, кото­рую за ним обес­пе­чил было Квин­ти­ли­ан. Хри­сти­ан­ские писа­те­ли, заим­ст­во­вав из него поло­жи­тель­ную часть его уче­ния, заме­сти­ли его собой; при прак­ти­че­ском харак­те­ре сред­не­ве­ко­вой эруди­ции Ливий и Сал­лю­стий сохра­ня­ли свой инте­рес, так как нуж­но же было писать исто­рию наро­дов и дина­стий, а дру­гих образ­цов не было; Вер­ги­лий читал­ся во-пер­вых как обра­зец сти­хотвор­ства, а во-вто­рых, и как писа­тель рели­ги­оз­ный, пред­воз­ве­стив­ший Спа­си­те­ля в сво­их экло­гах и опи­сав­ший в Эне­иде алле­го­ри­че­ски под видом Энея мытар­ства чело­ве­че­ской души; но читать Цице­ро­на было неза­чем. Когда родил­ся Пет­рар­ка, пись­ма, боль­шин­ство речей, все рито­ри­че­ские и мно­го фило­соф­ских сочи­не­ний Цице­ро­на были пре­да­ны забве­нию, а осталь­ное чита­лось мало; гла­вою рим­ской лите­ра­ту­ры был не Цице­рон, a Вер­ги­лий.

Но при таком поло­же­нии дел Воз­рож­де­ние было невоз­мож­но. В самом деле, какую пищу мог дать инди­виду­а­лиз­му Вер­ги­лий? Он мог уба­ю­кать страж­ду­щую душу музы­кой сво­их рос­кош­ных сти­хов, кото­ры­ми люди пере­ста­ли вос­хи­щать­ся лишь тогда, когда пере­ста­ли пони­мать по-латы­ни; но он не мог ука­зать направ­ле­ния рву­щей­ся на волю лич­но­сти. Не мог­ли ука­зать его так­же ни Ливий, ни Сал­лю­стий, ни сто­ик Сене­ка; из писа­те­лей древ­но­сти толь­ко один Цице­рон мог быть вождем гума­ни­стов. Вспом­ним о нашей харак­те­ри­сти­ке фило­со­фии Цице­ро­на: «вос­поль­зо­вав­шись сам пра­вом выбо­ра в пол­ной мере, Цице­рон пре­до­став­ля­ет такое же пра­во и сво­им после­до­ва­те­лям; его фило­со­фия не толь­ко инди­виду­аль­на, но и инди­виду­а­ли­стич­на». А это имен­но и тре­бо­ва­лось для бор­цов Воз­рож­де­ния. Они иска­ли фило­со­фа-руко­во­ди­те­ля, кото­рый осво­бо­дил бы их от духов­но­го раб­ства не для того, чтобы сде­лать их сво­и­ми соб­ст­вен­ны­ми раба­ми, а для того, чтобы навсе­гда обес­пе­чить за ними свя­щен­ное пра­во лич­но­сти — пра­во выбо­ра.

Этот вывод, кото­рый нам под­ска­зы­ва­ет сама тео­рия Воз­рож­де­ния, как эпо­хи эман­ци­па­ции лич­но­сти, вполне под­твер­жда­ет­ся его исто­ри­ей. Мы виде­ли, что до Пет­рар­ки Цице­рон сту­ше­вал­ся перед дру­ги­ми рим­ски­ми писа­те­ля­ми; со вре­ме­ни Пет­рар­ки он сно­ва зани­ма­ет пер­вое место сре­ди них. При таких усло­ви­ях исто­рия озна­ком­ле­ния Пет­рар­ки с Цице­ро­ном при­об­ре­та­ет осо­бый инте­рес; к сча­стью, он рас­ска­зал нам ее сам в одном из сво­их «Стар­че­ских писем» (XV, 1). «Еще в годы дет­ства, когда дру­гие вос­тор­га­ют­ся сказ­кой о Про­спе­ре или бас­ня­ми Эзопа, я при­стра­стил­ся к Цице­ро­ну, вслед­ст­вие ли при­род­но­го вле­че­ния, или настав­ле­ний отца, кото­рый был страст­ным поклон­ни­ком это­го писа­те­ля… Конеч­но, в это вре­мя я ниче­го еще не пони­мал, но сла­дость и звуч­ность его речи (ver­bo­rum dul­ce­do quae­dam et so­no­ri­tas) так пле­ня­ли меня, что все дру­гое, что я читал или слы­шал, каза­лось мне чем-то хрип­лым и небла­го­звуч­ным». Со вре­ме­нем Пет­рар­ка познал Цице­ро­на и с дру­гой сто­ро­ны. При­шлось ему углу­бить­ся в юриди­че­ские нау­ки, т. е. «изу­чать зако­ны о зай­мах, заве­ща­ни­ях, серви­ту­тах и т. д. и поза­быть с. XXXIX о Цице­роне и его бла­готвор­ных настав­ле­ни­ях для жиз­ни; в этих заня­ти­ях я про­вел, или, вер­нее, поте­рял целых семь лет».

Нако­нец отец Пет­рар­ки смек­нул, поче­му юрис­пруден­ция не шла впрок его сыну; и вот одна­жды он выта­щил все сочи­не­ния Цице­ро­на и неко­то­рых поэтов из того укром­но­го местеч­ка, куда их упря­тал было бла­го­ра­зум­ный моло­дой чело­век, и пре­дал их пла­ме­ни, точ­но кни­ги ере­ти­ков. «Я пла­кал при этом зре­ли­ще, — рас­ска­зы­ва­ет этот послед­ний, — как буд­то меня само­го соби­ра­лись бро­сить в этот огонь. Видя мое горе, отец вдруг вынул из огня две кни­ги, уже почти заго­рев­ши­е­ся — Вер­ги­лия и рито­ри­ку (псев­до-) Цице­ро­на, — и, с улыб­кой протя­нув их мне, ска­зал: “Поль­зуй­ся одним как усла­дой души, при­бе­гать к кото­рой сле­ду­ет не часто, а дру­гим как посо­би­ем при изу­че­нии граж­дан­ско­го пра­ва”». Достиг­ши совер­шен­но­ле­тия, Пет­рар­ка бро­сил юрис­пруден­цию и вер­нул­ся к сво­ей стра­сти; нача­лись его неуто­ми­мые поис­ки за сочи­не­ни­я­ми Цице­ро­на, глав­ным обра­зом теми, кото­рые счи­та­лись тогда поте­рян­ны­ми. Мно­го таких сочи­не­ний спас он от вер­ной гибе­ли — мы вряд ли оши­бем­ся, ска­зав, что мы обя­за­ны ему и его про­дол­жа­те­лю Под­жио поло­ви­ной все­го, что нам сохра­ни­лось от Цице­ро­на, — но глав­ной наход­кой была пере­пис­ка Цице­ро­на с Атти­ком, Квин­том и Бру­том, кото­рую он открыл в 1345 г. в Вероне. Бла­го­да­ря это­му откры­тию, Пет­рар­ка, а за ним и про­чие гума­ни­сты, впер­вые позна­ко­ми­лись с Цице­ро­ном как с лич­но­стью.

Дей­ст­ви­тель­но, для все­го тыся­че­ле­тия до Пет­рар­ки Цице­рон был поня­ти­ем, фор­му­лой, а не лич­но­стью; хри­сти­ан­ские писа­те­ли часто упо­ми­на­ют о нем, то с похва­лой, то с пори­ца­ни­ем, но эти похва­лы и пори­ца­ния отно­сят­ся толь­ко к сочи­не­ни­ям Цице­ро­на, а не к нему само­му. Для Пет­рар­ки, как и сле­до­ва­ло ожи­дать при склон­но­сти Воз­рож­де­ния к инди­виду­а­лиз­му, Цице­рон был живым чело­ве­ком, но он себе пред­став­лял его, соглас­но сво­е­му иде­а­лу, бес­страст­ным муд­ре­цом, чуж­даю­щим­ся бес­по­кой­ной мас­сы и с лас­ко­вой улыб­кой даю­щим сво­им дру­зьям настав­ле­ния к разум­ной жиз­ни, — одним сло­вом, Цице­ро­ном «Туску­лан­ских бесед»; чте­ние его пере­пис­ки разо­ча­ро­ва­ло его. Полет стре­лы, столь пря­мой и плав­ный для нево­ору­жен­но­го гла­за, ока­зал­ся теперь неров­ным и дро­жа­щим; туску­лан­ский муд­рец пре­вра­тил­ся в чело­ве­ка, участ­ву­ю­ще­го в борь­бе пар­тий, колеб­лю­ще­го­ся в сво­их реше­ни­ях, наде­ю­ще­го­ся и каю­ще­го­ся в сво­их надеж­дах. На пер­вых порах Пет­рар­ка был глу­бо­ко огор­чен этим откры­ти­ем: он излил свое горе в пись­ме, кото­рое напи­сал ему на тот свет: «О, ты, веч­но бес­по­кой­ный и тре­во­жа­щий­ся ста­рец! Зачем избрал ты себе уде­лом эту посто­ян­ную, борь­бу и бес­по­лез­ную враж­ду? На что про­ме­нял ты досуг, подо­баю­щий и воз­рас­ту тво­е­му, и тво­е­му при­зва­нию, и тво­е­му поло­же­нию? Зачем при­зрач­ный блеск сла­вы завлек тебя, ста­ри­ка, в вой­ны юно­шей и после столь­ких несча­стий обрек тебя недо­стой­ной фило­со­фа смер­ти? Ты забыл о со