Цицерон в истории европейской культуры
(произнесено в январе 1895 г.)
Полное собрание речей в русском переводе (отчасти В. А. Алексеева, отчасти Ф. Ф. Зелинского).
Т. 1. Санкт-Петербург, изд. А. Я. Либерман, 1901. С. XXIII—LVIII.
Культура эта по своему качеству в трояком отношении отличается от культур чуждых нам народностей. Во-первых, в религиозно-нравственном, покоясь на широком основании народных масс, исповедывающих христианскую религию, т. е. такую, которая, признавая цену за каждой человеческой жизнью, в какой бы низкой и бедственной обстановке она ни была проведена, тем не менее ведет своих адептов не к бездеятельному квиетизму, в надежде на небесные блага, а к полезной культурной работе, согласно своему девизу ora et labora. Во-вторых, в интеллектуальном, являясь созданием общества, проникнутого сознанием права личности развивать вложенные в нее природою зачатки умственности и, перерабатывая в себе самой общее достояние современной культуры, обогащать ее новыми формами и идеями, содействуя таким образом прогрессу человеческой мысли. Наконец, в-третьих — в политическом, будучи обусловливаема тем всюду признаваемым в настоящее время идеалом гражданственности, согласно которому каждый пользуется полной личной свободой в определенных законом границах
Этим путь нашего исследования начертан: он поведет нас от древней эпохи через эпоху принятия христианства к Возрождению — по италийской, от Возрождения через Просвещение к революции — по французской почве, оставляя в стороне прочий цивилизованный мир.
Но прежде чем стать культурной силой, Цицерон был, разумеется, живым человеком и гражданином своей родины; мы не можем совершенно оставить без внимания эту его реальную жизнь, основу и условие той другой, — духовной, идеальной жизни. Имя Цицерона знакомо всем; его самого знают очень немногие; зато многие — и это относится одинаково и к хвалителям, и к хулителям нашего героя — воображают, что знают его, а это гораздо хуже самого незнания. Но, говоря о деятельности Цицерона, я более, чем где-либо, постараюсь быть кратким: имея столь дальний путь перед собою, нельзя долго медлить у точки отправления.
Его жизнь совпала с тем периодом римской истории, когда зачатки, брошенные в римскую конституцию рядом революций, с изумительной быстротой развивались, порождая в государстве постоянные смуты, до тех пор, пока они не разорвали окончательно самой конституции.
Воспитан был он в правилах школы Сципионов; верный заветам этих лучших людей Рима, он выше всего в мире любил эту самую обреченную гибели конституцию, но любил ее таковою, каковой ее понимали Сципионы — как уравновешенное соединение монархических, аристократических и демократических начал, проникнутое духом эллинской образованности, способное к прогрессу, т. е. к восприятию новых, но зиждительных, а не разрушительных идей. Нечего и говорить, что с такими понятиями и он, подобно Сципионам, был осужден оставаться одиноким; победа революции при Цинне, равно как и победа реакции при Сулле, были для него двумя одинаковыми поражениями, в которых пали его лучшие друзья, кто от меча Цинны, кто от меча Суллы; после торжества последнего молодой Цицерон не имел более покровителей. И несмотря на то, он — в то время как сильные мира сего теснились под знамена победителя — он, повторяю, осмелился обратить против этого победителя то оружие, которым его наделила природа — красноречие, заступаясь за тех, кто пострадал от введенного Суллой режима. Начал он скромно — с обиженных на почве гражданских дел с политической
Таков был первый период его жизни — период борьбы против торжествующей неправды, нарушившей равновесие римской конституции в ущерб демократическому началу. Но вот, мало-помалу, равновесие было восстановлено; у кормила стал Цицерон, сначала как претор, затем как консул; начался второй, охранительный период его жизни. Идеал сципионовской конституции был совместим с преобладающим влиянием одной могучей по характеру и по заслугам и в то же время проникнутой строго республиканским духом личности; такими личностями были некогда сами Сципионы, дед и внук, а после смерти последнего — Катул, победитель северных варваров. Теперь их место оставалось пустым; Цицерон сулил его тому человеку, в котором он по многим причинам должен был видеть — и действительно видел — прямого наследника Сципионов, Помпею (р. 14); сам же он хотел быть для него тем, чем Лелий был для Сципиона Младшего — другом, советчиком и заступником, возобновляя таким образом тот знаменательный союз внешней и внутренней силы, меча и слова, который был столь спасителен для Рима в эпоху Сципионов. Он содействовал возвеличению Помпея, доставил ему власть полководца в славной и для него и для Рима войны с Митридатом, а в его отсутствие ревниво оберегал восстановленное равновесие римской конституции. Его консулат совпал с двумя страшными натисками против этой конституции, предпринятыми двумя самыми способными людьми тогдашнего Рима: Цезарем во главе демократии и Катилиной во главе анархии. С первым, пускавшим в ход дозволенные конституцией средства, он сразился открыто и разбил его несколько раз подряд (р. 16—
Наступил третий период падения, медленного, но решительного. Демократия в лице Цезаря возобновила свои нападения, анархия нашла себе другого вождя в лице Клодия; что же касается Помпея и сената, то они враждовали друг с другом, как бы не видя общего врага. Цицерон делал, что только мог, чтобы помирить последних и отразить первых; сооруженное им здание уравновешенной конституции было потрясено
Момент этот не замедлил наступить, хотя и не совсем так, как это предполагал будущий повелитель Рима; вакханалии анархистов были прерваны двумя неожиданными событиями, смертью Клодия и диктатурой (или квазидиктатурой) Помпея, который в решительную минуту примирился с сенатом (р. 41). Примирение это при всей своей неискренности доказало Цезарю, что ему не достигнуть своей цели мирным путем; война стала неизбежна, война между единоличным полководцем с его отлично дисциплинированным, победоносным войском с одной стороны и многолюдной толпой не доверяющих друг другу и не повинующихся своему начальнику сенаторов с другой стороны. Цицерон не скрывал от себя этого положения дел; он — как доказывают его письма, — предвидел поражение Помпея и сената; тем не менее он, — несмотря на лестные приглашения Цезаря, требовавшего от него только нейтралитета, — последовал за Помпеем, и не только последовал за ним, но и помог ему своим состоянием, разоряясь сам.
Победа и единовластие Цезаря решили участь Цицерона; как ни уговаривал его новый властелин занять снова свое место в сенате, справедливо полагая, что вместе со старым республиканцем честь и законность вернутся под его знамена, — Цицерон держался в стороне, лишь изредка пользуясь дарованным ему правом слова, чтобы или просить за пощаженных войной членов побежденной партии, или благодарить за их помилование (р. 42—
Смерть последнего положила предел его досугу; Цицерон был призван сделаться руководителем возрожденной — как казалось тогда — республики. Кратковременность ее существования не дает нам права относиться пренебрежительно к надеждам, воодушевлявшим ее борцов, и взор истинного друга человечества не может не остановиться на тогдашнем Цицероне, этом 63-летнем старце, с изумительной, чисто юношеской бодростью променявшем уединенную жизнь философа на кипучую деятельность государственного человека, бросившем смелый вызов преемнику Цезаря —
Идеал государства, за который сражался и умер Цицерон, погиб невозвратно вместе с ним. Правда, он продолжал жить в сердцах лучших римлян, то загораясь новым, хотя и призрачным блеском — после смерти Нерона, при Марке Аврелии, при Александре Севере — то тускнея и теряясь; но для живой действительности он перестал существовать. Зато остались сочинения Цицерона: речи, рассуждения, письма. Если бы кто спросил его, какой пользы ожидает он для потомства от этого наследия, он по отношению к философским рассуждениям ответил бы то, что я сказал выше, но по отношению ко всем прочим сочинениям, — что он ожидает от них благотворного влияния на литературный вкус своих соотечественников; эту мысль он высказывает нередко. Со временем история признала за сочинениями Цицерона гораздо более важное значение, такое, о каком он никогда не осмелился бы мечтать сам; но на первых порах казалось, что она откажет ему даже в той сравнительно скромной награде, которой он добивался. Римский литературный вкус не остановился на той предельной точке, которую наметил для него Цицерон; находясь в периоде самого мощного своего развития, он пошел дальше, пока не достиг, наконец, своего апогея в лице Сенеки-философа. Это было при Нероне; но вслед затем начинается реакция, главным поборником которой был первый римский профессор красноречия Квинтилиан. Признавая гений Сенеки, Квинтилиан ратовал против энтузиазма его последователей, видевших в его сочинениях образец и мерило литературного вкуса, и постоянно указывал на Цицерона, как на единственного учителя, которому можно следовать без опасности: «Чем более тебе будет нравиться Цицерон, — говорил он, — тем более можешь ты быть уверен в успешности твоего учения» (is se profecisse sciat, cui Cicero valde placebit. Inst. or. X. I, 112). Старания
Третья годовщина совпала приблизительно с теми сотрясениями римского государства, которые Ренан называет «концом античного мира». С нее начинается тот переходный период, который превратил языческий Рим сначала в христианскую империю, а затем — в латино-германскую «Романию» (Oros. V, 2). Главной умственной силой в течение этого периода было христианство. Как же отнеслась эта новая религия к Цицерону? Чем мог быть для нее Цицерон?
По мнению самых страстных ее поклонников и поборников — ничем, ровно ничем. «Наше учение, — говорит Тертуллиан (De praescr. haer. 7), — исходит из портика Соломона, который и сам сказал, что Господу следует служить в простоте. Берегитесь, вы, выдумавшие стоическое, платоническое и диалектическое христианство! Нам нет более надобности напрягать свои мысли с тех пор, как у нас есть Иисус Христос, нет более надобности искать чего-либо с тех пор, как у нас есть Евангелие… Если мы веруем, то мы ни в чем, кроме веры, не нуждаемся». Эти слова были смертным приговором Цицерону, который мог жить в христианском Риме не иначе, как под условием именно «стоического, платонического и диалектического» характера его христианства; но одному ли Цицерону они грозили гибелью? Стоит вдуматься в положение, в котором находилась бы культура христианского мира, если бы восторжествовали крайние идеи Тертуллиана на Западе и его единомышленника Татиана на Востоке, а не гуманные идеи Минуция и Августина на Западе и Климента и Василия Великого на Востоке; очевидно, она представляла бы такой же вид, какой представляет мусульманская культура с тех пор, как партии крайнего исламизма удалось победить и замучить героев арабо-персидского просвещения. А между тем, что можно было возразить с христианской точки зрения Тертуллиану, когда он стоял за самодовление христианской веры? В логической неотразимости его слов мы еще более убеждаемся при чтении доводов противного лагеря. Если Климент Александрийский сравнивает «невежественных крикунов», ратующих против эллинской философии, с товарищами Одиссея, которые затыкают себе уши воском, чтобы не слышать песни сирен, зная, что они не в состоянии ей противостоять, — то это остроумное сравнение доказывает в лучшем случае безвредность античной философии для окрепших в христианстве умов, но отнюдь не ее пользу. Польза, а тем паче необходимость античной философии и вообще культуры для верующего христианина, логически недоказуема.
Тем не менее мы должны быть благодарны Клименту за его как нельзя более удачное сравнение. Если античная культура не была разрушена христианством, а, напротив, соединившись с ним, продолжала существовать в Риме, затем в «Романии» и наконец — во всем
Это неоспоримо; у нас есть об этом подлинное свидетельство того Одиссея, который наиболее страстно боролся против чар той сирениной песни и все-таки был вынужден уступить ей, — из уст Иеронима. Вот что он пишет своей духовной дочери Евстохии, советуя ей сторониться от мирской мудрости: «Я расскажу тебе повесть моего собственного несчастия. Решившись — это было уже давно — ради царства небесного оставить свой дом, родителей, сестру, родственников и, что еще труднее, отказаться от привычного более или менее вкусного стола и отправиться на подвиг в Иерусалим, я тем не менее не мог лишить себя своей библиотеки, которую я собрал в Риме ценой стольких трудов и усилий. И вот я, несчастный, стал поститься с тем, чтобы проведенный в посте день закончить —
Я потому сослался на Иеронима, что он оставил нам документы, по которым мы можем судить о жестокой борьбе между собою обоих элементов его благородной и любящей души — борьбе Иеронима-христианина и Иеронима-цицеронианца, говоря его собственными словами; но, конечно, не с Иеронима, писателя конца
В таком положении были отношения между христианством и Цицероном около третьей годовщины этого последнего; остались ли они такими же и к четвертой? Ожидать этого a priori нельзя, по следующим двум причинам: во-первых, столетие между Коммодом и Диоклетианом было временем полного упадка римской литературы и ужасающего одичания нравов; во-вторых, самые жестокие преследования христиан — достаточно упомянуть имена Деция и Валериана — пришлись именно в эту эпоху. И все-таки отношения христианства к Цицерону не испортились; это доказывают сочинения Лактанция. Как Минуций Феликс вдохновился книгами Цицерона De natura deorum, так Лактанций вдохновился другим сочинением римского философа — De republica — и написал, в дополнение к четвертой книге этого сочинения, свой трактат De opificio Dei. Он сам в этом признается во вступлении к этому труду: «Так как я упомянул о теле и духе, то я попытаюсь, насколько это позволит мне слабость моего разумения, развить существо того и другого; я считаю это своей обязанностью главным образом потому, что М. Туллий (Цицерон) при всем своем замечательном уме заключил в слишком узкие рамки этот обширный предмет в четвертой книге своего сочинения “О государстве”, где он пытается изложить его, и слегка только наметил главные его пункты». Мы обязаны Лактанцию за его признание, так как четвертая книга De republica до нас не дошла; но его зависимость от Цицерона далеко не ограничивается одним только этим сочинением. Вторая его монография, De ira Dei, будучи направлена против эпикурейцев и их учения о безучастном божестве, тоже имеет своим основанием Цицерона, специально вторую книгу De natura deorum; и он в этих двух монографиях так приближается к своему образцу, что Иероним, знаток Цицерона и почитатель Лактанция, называет их «эпитомой» диалогов Цицерона (ep. 70, 5). Более самостоятелен Лактанций в своем главном произведении, Divinae institutiones — о ложной и истинной вере, о ложной и истинной мудрости; но и здесь содержание пятой книги (De justitia) почерпнуто в значительной мере из третьей книги сочинения Цицерона «О государстве», а шестая (De vero cultu) из еще более знаменитого сочинения того же Цицерона De officiis. Я не говорю здесь о зависимости Лактанция от Цицерона в мелких пунктах, о которой свидетельствуют множество цитат и прочих заимствований, и еще менее о влиянии языка Цицерона на христианского писателя: последнее до того значительно, что Иероним — этот «христианский Цицерон», как его называли, — в свою очередь называет Лактанция «потоком цицеронова красноречия» (fluvius eloquentiae Tullianae, ep. 58, 10).
Если так относилось к Цицерону страждущее христианство, — не забудем, что Лактанций писал в самый разгар Диоклетианова преследования, — то неудивительно, что и торжествующее христианство не решилось отвергнуть его. Чтобы убедиться в этом, мы должны перейти от четвертой его годовщины к пятой; тут мы встречаем
И все-таки сказанное мною не дает еще полного представления об этом влиянии. В самом деле, удивительно ли, что Амвросий охристианил Цицерона, когда еще раньше Цицерон обратил в христианство язычника, и этим его неофитом был не кто иной, как позднейший столп христианства, краса и гордость западной церкви, Августин? Факт о котором я говорю, не подвержен ни малейшему сомнению; нам его сообщает тот, кто один только и мог о нем знать, сам Августин, и сообщает там, где он под страхом вечных кар обязан был говорить правду, — в своей Исповеди: «В неокрепшем еще возрасте, — читаем мы Conf. III 4, — я изучал памятники красноречия, в котором желал прославиться, поставив себе цель пустую и достойную осуждения, но привлекательную с точки зрения человеческой суеты. И вот я,
Выше этого ничего представить себе нельзя. Нам вспоминается благочестивая легенда о поэте Стации, который чтением Вергилия, будто бы, был обращен в христианство. Данте ссылается на эту легенду в своем «Чистилище» (XXII, 64 сл.); там Стаций, встретив Вергилия, с жаром приветствует его, говоря: per te poeta fui, per te cristiano. Критика не замедлила доказать неосновательность этой легенды; но зато Августин имел полное право сказать Цицерону: per te filosofo fui, per te cristiano, — если бы когда-либо встретил его на том свете.
Интереснее всего то, что у него была некоторая надежда встретиться с ним. В одном своем письме (ep. 164, 4) он размышляет о том месте в послании апостола Петра, где говорится о сошествии Иисуса в ад. «Было бы слишком смело, — говорит он, — сказать в точности, кто были те, кого Он там освободил; но если бы кто мог доказать, что Он освободил всех , — какая бы это была радость для нас! Я желал бы этого более всего ради некоторых из них, которых я знаю и люблю за их литературные труды, которых мы чтим за их красноречие и за их мудрость…» Нужно ли доказывать, что под этими последними Августин разумеет главным образом, если не исключительно, оратора и философа Цицерона? И без сомнения, самый благородный исход из той дилеммы, под которой томился Иероним, состоял в том, чтобы христиане признали своим того человека, которому они были столь многим обязаны, — если не формальным и общеобязательным догматом церкви, то хоть в виде благого желания и надежды.
Итак, период между пятой и шестой годовщиной нашего героя дает нам уже почти Цицерона — христианина. Но не все современники Августина были согласны с тем, чтобы он был признан таковым.
Влияние Цицерона на христианство имело последствием возникновение христианской литературы на латинском языке, литературы, если не классической, то во всяком случае весьма почтенной; а это явление в свою очередь вызвало другое — возрождение языческой литературы, замолкшей было после Марка Аврелия; Симмах и Макробий были главными представителями возрожденной прозы, Клавдиан — возрожденной поэзии. Могли ли они допустить, чтобы их противники-христиане считали себя полноправными наследниками их праотцов, царя прозы и царя поэзии, Цицерона и Вергилия? Конечно нет. Но с другой стороны они не могли также пускаться в полемику: особенность этой возрожденной языческой литературы состоит именно в том, что она совершенно игнорирует своих
Цицерон остался за христианами. Но чем мог он быть для них?
Его сочинения состояли из рассуждений, речей и писем. Из них последние никакого значения для христиан не имели и были со временем преданы забвению. Речи читались в течение первых столетий, но исключительно ради своих формальных красот, ad linguam acuendam, по выражению Августина. Материальное значение имели лишь трактаты, притом преимущественно трактаты философского содержания; действительно мы видели, что все сочинения Цицерона, имевшие влияние на христианство, принадлежали к разряду философских трактатов. Что же извлекла из них христианская религия?
Для этого мы должны сначала ответить на вопрос: каковы были отношения Цицерона к религии вообще? Подобно своему учителю Сцеволе и согласно традициям сципионовского кружка, Цицерон допускал троякую религию: поэтическую, гражданскую и философскую. Под поэтической религией он разумел рассказы, часто соблазнительные, о богах и героях, в которые никто не верил, хотя многие и пытались видеть в них аллегорическое изложение природных явлений. Гражданская религия обнимает совокупность признанных государством обрядов: культ капитолийской троицы, культ Ларов, культ (позднее) гения царствующего императора. Эта религия была религией массы, религиозные потребности которой она удовлетворяла, доставляя ей мистическое единение с божеством во время исполнения предписанных обрядов; личности эта религия не стесняла, так как не навязывала ей никаких догматов. Наконец третья религия, философская, существовала только для тех, кто возвышался над массой, доставляя удовлетворение их индивидуальным потребностям. В противоположность к гражданской религии, она не была единой: в Афинах преподавались — можно даже сказать, проповедовались — различные системы, между которыми учащимся предоставлялось право выбирать. Таким образом, философская религия была религией личностей: право свободного выбора является неотлучным правом личности, точно так же, как требование единства является неотлучным требованием массы.
Но какова же эта философия здравого смысла, которую развивают сочинения Цицерона? Выражаясь кратко, это философия положительна в той области, в которой сомнения невозможны без разрушения человеческого общества — в области морали, которую Цицерон по примеру стоиков выводит из природы, не разделяя, однако, увлечений этой философской секты. Она отрицательна по отношению к сверхъестественному, существование которого Цицерон, подобно Эпикуру и в противоположность к стоикам, считает и недопустимым, и ненужным. Она, наконец, скептически относится к метафизике; выделив, как не подлежащие сомнению, факты существования божества и бессмертия души, Цицерон во всем прочем, по примеру новой академии, сопоставляет противоречащие друг другу мнения и рассуждения школ, воздерживаясь от собственного суждения. Таким образом, между бесспорно достоверным и бесспорно ложным получается обширная средняя полоса: по отношению к ней Цицероном сказано достойное бессмертия слово ista sunt ut disputantur (De leg. I 24), которое перевести нельзя, но передать можно приблизительно так: «эти вещи представляются так или иначе, смотря по личности тех, кто о них рассуждает». Итак, воспользовавшись сам правом выбора в полной мере, Цицерон предоставляет такое же право и своим последователям: его философия не только индивидуальна, но и индивидуалистична.
Христианство — я говорю, здесь, как и везде в настоящем рассуждении, исключительно о христианстве западной церкви, которое одно и может быть поставлено в связь с Цицероном — христианство, повторяю, находилось в зависимости от Цицерона, во-первых, относительно формы, поскольку лучшие его представители старались по мере возможности говорить языком Цицерона; во-вторых, относительно содержания, поскольку положительная часть философии Цицерона перешла, как мы видели, в учение христианской церкви; но в отношении духа нельзя представить себе две более резкие противоположности, чем Цицерон и христианство. Троякой или двоякой религии христианство, разумеется, допускать не могло; христианская религия была единой — одинаковой для массы и для личностей. Этим самым она отнимала у личностей и право выбора; известно, какое значение получило у христиан самое слово «выбор» — по-гречески haeresis («ересь»). Но, принижая личность, христианская религия облагодетельствовала массу, и с этой точки зрения она имела полное право сказать
Но личность не может терпеть, не может жертвовать своим правом выбора; в эпоху самого абсолютного правления церкви протесты личности раздавались то здесь, то там. Они не имели успеха: отделившиеся от массы личности быстро поглощались ею. Редко они пытались увлечь ближайшие части массы за собой, еще реже это им удавалось; тогда дело сводилось к борьбе большей массы с меньшей и к уничтожению последней. Такова сущность средневековых религиозных брожений и войн; ясно, что не в этом направлении личность могла найти для себя спасительный исход.
Было безумием действовать одному наперекор массе, было преступлением возбуждать массу против массы; оставалось одно —
На заданный ему Федром вопрос, признает ли он достоверным священное сказание о похищении Орифии Бореем, Сократ отвечает, что и он, конечно, мог бы придумать рационалистическое толкование этого сказания, но что он предпочитает повиноваться в этом отношении народной вере и сделать предметом своего изучения не эти мифы, а самого себя. Эти слова Сократа могли бы служить девизом Возрождения. Его борцы в самых торжественных выражениях заявляли о своей преданности догматам и учреждениям церкви, и эта преданность, будучи инстинктивна, могла быть искренна; но в то же время они искали таких областей, где бы их личность могла свободно развиваться, не будучи стесняема церковью, сначала во внутреннем, а затем и во внешнем мире. Индивидуализм был двигательной силой Возрождения — со времени Буркгардта это положение считается доказанным.
Но — можно ли было жить, отрицая все это?
Для того, чтобы жизнь при подобной обстановке стала возможна, было необходимо, чтобы отделившаяся от массы личность чувствовала себя членом другой, более симпатичной общины, следовала за знаменами другого, более уважаемого вождя. Значение Петрарки именно в этом и состоит, что он был признанным вождем гуманистов, что его могучим словом была создана община единомышленников, первая в новой Европе чисто светская интеллигенция, которой лишь значительно позднее суждено было самой превратиться в массу.
Эта община, повторяю, была создана Петраркой; он был ее вождем. Но кто же был вождем самого Петрарки? На этот вопрос он отвечает сам: «Ты, — пишет он ему в том письме, в котором он выражает ему благодарность, свою и своих единомышленников, — ты тот живой ключ, влагой которого мы все орошаем свои поля; ты тот вождь, указаниям которого мы следуем, одобрению которого мы радуемся, именем которого мы украшаем себя»… Обращено же это письмо — к М. Туллию Цицерону.
Говоря об отношении Цицерона к Петрарке и Возрождению вообще, мы должны остерегаться ошибки, в которую нетрудно впасть поверхностному наблюдателю. Ошибка эта состоит в том, что личность Цицерона растворяется в общем понятии «классическая древность»: монахи средних веков с постепенно остывающим усердием читали и переписывали сочинения древних авторов, в том числе и Цицерона, а Петрарка и его сподвижники опять ввели их, а в том числе и Цицерона, в моду. В противоположность к этому взгляду мы должны проникнуться убеждением, что влияние Цицерона на Петрарку было влиянием личным: он действовал на него не как древний автор вообще, а именно как Цицерон. Этим мы нисколько не преувеличиваем его внутреннего, абсолютного значения; было бы нелепо ставить Цицерона выше Платона, Аристотеля,
Действительно, за тот длинный период времени, который отделяет Августина от Петрарки, Цицерон постепенно потерял ту роль главы римской литературы, которую за ним обеспечил было Квинтилиан. Христианские писатели, заимствовав из него положительную часть его учения, заместили его собой; при практическом характере средневековой эрудиции Ливий и Саллюстий сохраняли свой интерес, так как нужно же было писать историю народов и династий, а других образцов не было; Вергилий читался во-первых как образец стихотворства, а во-вторых, и как писатель религиозный, предвозвестивший Спасителя в своих эклогах и описавший в Энеиде аллегорически под видом Энея мытарства человеческой души; но читать Цицерона было незачем. Когда родился Петрарка, письма, большинство речей, все риторические и много философских сочинений Цицерона были преданы забвению, а остальное читалось мало; главою римской литературы был не Цицерон, a Вергилий.
Но при таком положении дел Возрождение было невозможно. В самом деле, какую пищу мог дать индивидуализму Вергилий? Он мог убаюкать страждущую душу музыкой своих роскошных стихов, которыми люди перестали восхищаться лишь тогда, когда перестали понимать по-латыни; но он не мог указать направления рвущейся на волю личности. Не могли указать его также ни Ливий, ни Саллюстий, ни стоик Сенека; из писателей древности только один Цицерон мог быть вождем гуманистов. Вспомним о нашей характеристике философии Цицерона: «воспользовавшись сам правом выбора в полной мере, Цицерон предоставляет такое же право и своим последователям; его философия не только индивидуальна, но и индивидуалистична». А это именно и требовалось для борцов Возрождения. Они искали философа-руководителя, который освободил бы их от духовного рабства не для того, чтобы сделать их своими собственными рабами, а для того, чтобы навсегда обеспечить за ними священное право личности — право выбора.
Этот вывод, который нам подсказывает сама теория Возрождения, как эпохи эманципации личности, вполне подтверждается его историей. Мы видели, что до Петрарки Цицерон стушевался перед другими римскими писателями; со времени Петрарки он снова занимает первое место среди них. При таких условиях история ознакомления Петрарки с Цицероном приобретает особый интерес; к счастью, он рассказал нам ее сам в одном из своих «Старческих писем» (XV, 1). «Еще в годы детства, когда другие восторгаются сказкой о Проспере или баснями Эзопа, я пристрастился к Цицерону, вследствие ли природного влечения, или наставлений отца, который был страстным поклонником этого писателя… Конечно, в это время я ничего еще не понимал, но сладость и звучность его речи (verborum dulcedo quaedam et sonoritas) так пленяли меня, что все другое, что я читал или слышал, казалось мне чем-то хриплым и неблагозвучным». Со временем Петрарка познал Цицерона и с другой стороны. Пришлось ему углубиться в юридические науки, т. е. «изучать законы о займах, завещаниях, сервитутах и т. д. и позабыть
Наконец отец Петрарки смекнул, почему юриспруденция не шла впрок его сыну; и вот однажды он вытащил все сочинения Цицерона и некоторых поэтов из того укромного местечка, куда их упрятал было благоразумный молодой человек, и предал их пламени, точно книги еретиков. «Я плакал при этом зрелище, — рассказывает этот последний, — как будто меня самого собирались бросить в этот огонь. Видя мое горе, отец вдруг вынул из огня две книги, уже почти загоревшиеся — Вергилия и риторику (псевдо-) Цицерона, — и, с улыбкой протянув их мне, сказал: “Пользуйся одним как усладой души, прибегать к которой следует не часто, а другим как пособием при изучении гражданского права”». Достигши совершеннолетия, Петрарка бросил юриспруденцию и вернулся к своей страсти; начались его неутомимые поиски за сочинениями Цицерона, главным образом теми, которые считались тогда потерянными. Много таких сочинений спас он от верной гибели — мы вряд ли ошибемся, сказав, что мы обязаны ему и его продолжателю Поджио половиной всего, что нам сохранилось от Цицерона, — но главной находкой была переписка Цицерона с Аттиком, Квинтом и Брутом, которую он открыл в 1345 г. в Вероне. Благодаря этому открытию, Петрарка, а за ним и прочие гуманисты, впервые познакомились с Цицероном как с личностью.
Действительно, для всего тысячелетия до Петрарки Цицерон был понятием, формулой, а не личностью; христианские писатели часто упоминают о нем, то с похвалой, то с порицанием, но эти похвалы и порицания относятся только к сочинениям Цицерона, а не к нему самому. Для Петрарки, как и следовало ожидать при склонности Возрождения к индивидуализму, Цицерон был живым человеком, но он себе представлял его, согласно своему идеалу, бесстрастным мудрецом, чуждающимся беспокойной массы и с ласковой улыбкой дающим своим друзьям наставления к разумной жизни, — одним словом, Цицероном «Тускуланских бесед»; чтение его переписки разочаровало его. Полет стрелы, столь прямой и плавный для невооруженного глаза, оказался теперь неровным и дрожащим; тускуланский мудрец превратился в человека, участвующего в борьбе партий, колеблющегося в своих решениях, надеющегося и кающегося в своих надеждах. На первых порах Петрарка был глубоко огорчен этим открытием: он излил свое горе в письме, которое написал ему на тот свет: «О, ты, вечно беспокойный и тревожащийся старец! Зачем избрал ты себе уделом эту постоянную, борьбу и бесполезную вражду? На что променял ты досуг, подобающий и возрасту твоему, и твоему призванию, и твоему положению? Зачем призрачный блеск славы завлек тебя, старика, в войны юношей и после стольких несчастий обрек тебя недостойной философа смерти? Ты забыл о со