Частная и общественная жизнь греков.

с.259

Обще­ст­вен­ная жизнь.

1. Жизнь в Афи­нах на откры­том возду­хе.

В неко­то­рые момен­ты дня, в осо­бен­но­сти утром до полу­дня и вече­ром до ужи­на, афи­няне отправ­ля­ют­ся гулять на бере­га Илис­са и кру­гом горо­да, наслаж­да­ясь необы­чай­ной чистотой возду­ха и вос­хи­ти­тель­ны­ми вида­ми, откры­ваю­щи­ми­ся со всех сто­рон; но наи­бо­лее посе­щае­мым местом в горо­де была обще­ст­вен­ная пло­щадь (аго­ра), кото­рая обык­но­вен­но при­вле­ка­ла мно­го наро­ду. Почти всех побуж­да­ют идти туда или лич­ные или обще­ст­вен­ные дела. Мно­гие направ­ля­ют­ся на аго­ру так­же с целью раз­влечь­ся, иные — по обя­зан­но­стям служ­бы. В извест­ные часы, когда пре­кра­ща­ет­ся рыноч­ная тол­кот­ня, пло­щадь пред­став­ля­ет удоб­ное место для тех, кто хочет любо­вать­ся зре­ли­щем тол­пы или стре­мит­ся пока­зать себя дру­гим.

Вокруг пло­ща­ди рас­по­ла­га­ют­ся лавоч­ки пар­фю­ме­ров, менял, цирюль­ни­ков и т. д., откры­тые для всех желаю­щих; там идут шум­ные обсуж­де­ния поли­ти­че­ских вопро­сов, анек­до­ти­че­ских семей­ных про­ис­ше­ст­вий, с.260 недо­стат­ков и смеш­ных свойств раз­ных лиц. Народ бес­пре­рыв­но то при­ли­ва­ет, то рас­хо­дит­ся. Собрав­ши­е­ся груп­па­ми люди в раз­го­во­рах как бы мечут тыся­чи заост­рен­ных и ядо­ви­тых стрел про­тив тех, кто появ­ля­ет­ся на про­гул­ке в небреж­ном костю­ме или одет с вызы­ваю­щей пыш­но­стью; шут­ки эти тем убий­ст­вен­нее, что ими этот чрез­вы­чай­но насмеш­ли­вый народ ста­ра­ет­ся замас­ки­ро­вать свою зло­бу. Ино­гда под раз­ны­ми пор­ти­ка­ми, раз­бро­сан­ны­ми по горо­ду, встре­ча­ют­ся груп­пы избран­ных людей, веду­щих поучи­тель­ные раз­го­во­ры.

Нена­сыт­ная жад­ность афи­нян к ново­стям, как след­ст­вие живо­сти их ума и празд­ной жиз­ни, застав­ля­ет их искать обще­ния друг с дру­гом. Эта жаж­да ново­стей во вре­мя вой­ны при­ни­ма­ет чудо­вищ­ные раз­ме­ры. Раз­го­во­ры сре­ди пуб­ли­ки вер­тят­ся тогда на воен­ных пере­дви­же­ни­ях; при встре­чах все жад­но спра­ши­ва­ют друг дру­га о раз­ных слу­хах; повсюду мно­же­ство людей, напич­кан­ных вестя­ми, чер­тят на зем­ле или на стене план мест­но­сти, где нахо­дит­ся вой­ско, объ­яв­ля­ют гром­ко об уда­чах и по сек­ре­ту — о пора­же­ни­ях, соби­ра­ют и разду­ва­ют слу­хи, кото­рые то вызы­ва­ют в горо­де неуме­рен­ное лико­ва­ние, то погру­жа­ют его в самое ужас­ное отча­я­ние…

В горо­де и в окрест­но­стях жите­ли обык­но­вен­но ходят пеш­ком. Люди бога­тые то пере­дви­га­ют­ся в колес­ни­цах или на носил­ках, вызы­ваю­щих пори­ца­ние и зависть более бед­ных, то ходят в сопро­вож­де­нии слу­ги, кото­рый несет за ними склад­ной стул, чтобы они мог­ли при­сесть на обще­ст­вен­ной пло­ща­ди или когда почув­ст­ву­ют уста­лость во вре­мя про­гул­ки. Муж­чи­ны почти все­гда появ­ля­ют­ся на ули­це с пал­кой в руках, жен­щи­ны очень часто ходят с зон­ти­ка­ми. Ночью раб осве­ща­ет сво­им гос­по­дам доро­гу раз­но­цвет­ным фона­рем.

В пер­вые дни по при­езде я охот­но про­бе­гал над­пи­си над две­ря­ми домов. На одних было напи­са­но: «Дом про­да­ет­ся, или дом отда­ет­ся внай­мы»; на дру­гих: «Это дом тако­го-то; да не про­никнет в него ниче­го с.261 дур­но­го». Мне доро­го обо­шлось удо­вле­тво­ре­ние сво­его любо­пыт­ства. На глав­ных ули­цах про­ис­хо­дит посто­ян­ная тол­кот­ня и дав­ка бла­го­да­ря мно­же­ству всад­ни­ков, пово­зок, раз­нос­чи­ков воды, гла­ша­та­ев, нищих, рабо­чих и про­чих людей из наро­да.

Одна­жды я с Дио­ге­ном смот­рел малень­ких соба­чек, обу­чен­ных раз­ным шту­кам, как вдруг рабо­чий, нес­ший гро­мад­ное брев­но, силь­но уда­рил им Дио­ге­на и закри­чал ему: «Бере­гись!» Дио­ген отве­тил ему сей­час же: «Раз­ве ты хочешь уда­рить меня вто­рич­но?».

Если, выхо­дя на ули­цу ночью, вы не бере­те с собой несколь­ких слуг, то вы рис­ку­е­те быть ограб­лен­ным вора­ми, несмот­ря на бди­тель­ность обще­ст­вен­ных вла­стей, обя­зан­ных совер­шать каж­дую ночь обхо­ды горо­да.

(Bar­thé­le­my. Voya­ge du jeu­ne Ana­char­sis en Grè­ce, гл. XX).

2. Улич­ные типы.

Сре­ди терра­ко­то­вых ста­ту­эток, най­ден­ных в Малой Азии, мно­гие вос­про­из­во­дят типы людей, кото­рые чаще все­го встре­ча­лись на ули­це.

«Вот раб-повар с бри­той голо­вой и лицом без вся­кой рас­ти­тель­но­сти; в одной руке он дер­жит блюдо, веро­ят­но, пред­на­зна­чен­ное на обед его гос­по­дам, дру­гую руку под­но­сит ко рту, как бы поедая что-то с жад­но­стью. Дру­гие пова­ра воз­вра­ща­ют­ся с рын­ка, дер­жа в руках моло­дых кро­ли­ков и кор­зи­ны вино­гра­да. Три ста­ту­эт­ки напо­ми­на­ют о невин­ных удо­воль­ст­ви­ях уже­нья рыбы. Во-пер­вых, изо­бра­жен ворч­ли­во­го вида ста­рик; он опи­ра­ет­ся на высо­кую пал­ку и дер­жит в руке спле­тен­ную из трост­ни­ка кор­зи­ну, в кото­рую кла­дут рыбу; он выис­ки­ва­ет, конеч­но, удоб­ное для рыб­ной лов­ли местеч­ко. Затем мы видим вто­ро­го рыба­ка: в пло­хонь­кой шап­чон­ке без полей, с тес­но сдви­ну­ты­ми нога­ми и с вытя­ну­той пра­вой рукой, он весь погло­щен созер­ца­ни­ем сво­его поплав­ка. Нако­нец, тре­тий, при­под­няв левую ногу и запро­ки­нув голо­ву, по-види­мо­му, вытас­ки­ва­ет поры­ви­стым дви­же­ни­ем удоч­ку: рыба клю­ну­ла, с.262 и, если судить по коми­че­ским уси­ли­ям рыбо­ло­ва, добы­ча бога­тая. Вот иду­щий в город кре­стья­нин: доро­га длин­на и пыль­на, солн­це палит, поэто­му пут­ник дела­ет частые оста­нов­ки и садит­ся, чтобы под­кре­пить силы и набрать­ся бод­ро­сти из тык­вен­ной бутыл­ки, кото­рую он пред­у­смот­ри­тель­но взял с собой.

Поды­мем­ся сту­пе­нью выше. Вот раз­бо­га­тев­ший горо­жа­нин, про­гу­ли­ваю­щий­ся по ули­цам с пре­зри­тель­ной усмеш­кой на губах. Плащ на нем лежит по всем пра­ви­лам хоро­ше­го тона; он смот­рит свы­со­ка на чернь и име­ет очень забав­ный вид гре­че­ско­го Прюдом­ма¹.

Вот кари­ка­ту­ра на ярма­роч­но­го тор­гов­ца: он одет толь­ко в ниж­нее белье и дер­жит, опер­ши о свой живот, широ­кую кор­зи­ну, от кото­рой сохра­ни­лись, впро­чем, на ста­ту­эт­ке лишь остат­ки; кор­пус у него запро­ки­нут назад, грудь рас­ши­ре­на, голо­ва задра­на квер­ху, рот открыт: он выкри­ки­ва­ет свой товар. Вот гуля­ю­щий ребе­нок, забот­ли­во заку­тан­ный в плащ, с шапоч­кой на голо­ве; его дер­жит за руку ста­рая, сгорб­лен­ная нянь­ка. Вот девоч­ка, иду­щая с мате­рью; она дви­га­ет­ся несколь­ко поза­ди и, под­няв лицо квер­ху, засы­па­ет мать вопро­са­ми; чтобы не поте­рять­ся, она дер­жит­ся за подол мате­рин­ско­го пла­тья и тащит­ся как на бук­си­ре. Вот еще ста­ту­эт­ка, изо­бра­жаю­щая школь­ни­ка, кото­рый воз­вра­ща­ет­ся домой: он почти заснул на пле­че у раба, взяв­ше­го его на руки и осве­щаю­ще­го путь фона­рем».

(Pot­tier. Les Sta­tuet­tes de ter­re cui­te dans l’an­ti­qui­té, стр. 169—173).

3. Чер­ты гре­че­ских нра­вов.

Бол­тун. — «Бол­тун, сидя рядом с незна­ко­мым чело­ве­ком, при­мет­ся рас­хва­ли­вать свою соб­ст­вен­ную жену, рас­ска­жет сон, кото­рый он видел в пред­ше­ст­ву­ю­щую ночь, и сооб­щит подроб­ное меню съе­ден­но­го с.263 им обеда. Затем он при­ба­вит, что нынеш­ние люди не годят­ся в под­мет­ки жив­шим в ста­ри­ну, что хлеб сно­ва подо­ро­жал, что море откры­то для пла­ва­ния с празд­ни­ка Дио­ни­сий, что если еще прой­дет дождь, то уро­жай будет луч­ше, что в буду­щем году он при­мет­ся за обра­бот­ку сво­ей зем­ли, и что жить вооб­ще очень труд­но».

Ску­пой. — «Скря­га сам ходит соби­рать у сво­их долж­ни­ков про­цен­ты за месяц, будь это хоть пол-обо­ла (3 коп.). Он высчи­ты­ва­ет во вре­мя тра­пезы, сколь­ко куб­ков выпи­ва­ет каж­дый собу­тыль­ник. Если раб разо­бьет гор­шок или блюдо, он стре­мит­ся воз­ме­стить цен­ность их эко­но­ми­ей в еде. Если жена его поте­ря­ет три­халк (око­ло 2 коп.), пере­дви­га­ет­ся вся мебель, кро­ва­ти, сун­ду­ки, и пере­вер­ты­ва­ют­ся все покры­ва­ла. Он не поз­во­ля­ет сорвать фигу в сво­ем саду, перей­ти через свое поле, подо­брать упав­шую с дере­ва мас­ли­ну. Каж­дый день он про­ве­ря­ет, на месте ли гра­ни­цы его вла­де­ний. Он не поз­во­ля­ет сво­ей жене одол­жить кому-нибудь соли, све­тиль­ни для лам­пы, тми­ну, души­цы, ячме­ня, вен­ков, гово­ря, что из всех этих мело­чей за год вый­дет круп­ная сум­ма. Он носит плащ, дохо­дя­щий толь­ко до бедер; нати­ра­ет­ся мас­лом из кро­хот­но­го фла­кон­чи­ка; стри­жет голо­ву дого­ла и разу­ва­ет­ся средь бела дня»…

Нахал. — «Поку­пая в самый раз­гар тор­гов­ли оре­хи, мир­ты, каш­та­ны, он поеда­ет их и заво­дит в то же вре­мя раз­го­вор с про­дав­цом. Он позо­вет по име­ни како­го-нибудь про­хо­же­го, не будучи даже зна­ком с ним; если увидит спе­ша­ще­го куда-нибудь чело­ве­ка, то попро­сит подо­ждать его. Если ему на гла­за попа­дет­ся чело­век, толь­ко что про­иг­рав­ший на суде круп­ный про­цесс, он подой­дет к нему и поздра­вит его. Он оста­но­вит­ся око­ло мастер­ской парик­махе­ра или лавоч­ки кос­ме­ти­че­ских при­над­леж­но­стей и заявит, что жела­ет хоро­шень­ко напить­ся. Если он пой­дет с мате­рью к про­ри­ца­те­лю, то будет лишь кощун­ст­во­вать. Во вре­мя молит­вы или воз­ли­я­ния он нароч­но уро­нит вазу и при­мет­ся хохотать, буд­то тут есть что-то уди­ви­тель­ное. Он то станет апло­ди­ро­вать флей­тист­ке в такой момент, когда все соблюда­ют с.264 тиши­ну, то — напе­вать впол­го­ло­са испол­ня­е­мую арию или про­сить, чтобы ее поско­рее окон­чи­ли. А когда он отпле­вы­ва­ет­ся, то плюнет пря­мо через стол в вино­чер­пия».

Франт. — «Он часто стри­жет­ся, забо­тит­ся о белизне сво­их зубов, все­гда име­ет пре­крас­ные пла­щи и силь­но наду­шен. На аго­ре он дер­жит­ся око­ло бан­кир­ских кон­тор и посто­ян­но посе­ща­ет гим­на­зии эфе­бов; в теат­ре во вре­мя пред­став­ле­ний садит­ся око­ло стра­те­гов. Для себя он не поку­па­ет сам ниче­го, но посы­ла­ет сво­им дру­зьям пре­крас­ные подар­ки: в Кизик — лакон­ских собак, в Родос — гимет­ский мед, и ста­ра­ет­ся рас­пу­стить об этом слух по горо­ду. Он дер­жит обе­зьян, кото­рых уме­ет обу­чать, име­ет сици­лий­ских голу­бей, баб­ки из костей сер­ны, фла­кон­чи­ки для бла­го­во­ний из Тури­ума, кру­че­ные пал­ки из Лако­нии, пер­сид­ские обои с фигу­ра­ми; у него есть даже поме­ще­ние для игры в мяч и малень­кая пале­ст­ра с необ­хо­ди­мым коли­че­ст­вом пыли. Если, про­гу­ли­ва­ясь по горо­ду, он встре­ча­ет фило­со­фов, софи­стов, учи­те­лей фех­то­ва­ния или музы­кан­тов, то пред­ла­га­ет им свой дом для упраж­не­ний в их искус­стве»…

Гор­дец. — «Если кто-нибудь хочет пого­во­рить с ним, он, не оста­нав­ли­ва­ясь, заме­ча­ет, что застать его мож­но дома после обеда. Если народ выби­ра­ет его долж­ност­ным лицом, он отка­зы­ва­ет­ся, кля­нясь, что у него нет вре­ме­ни для обще­ст­вен­ных дел. Он нико­гда не подой­дет к кому-нибудь пер­вым. Если при­хо­дит­ся обра­тить­ся к нему за делом, он назна­чит свида­ние на рас­све­те. На ули­це он не всту­па­ет с про­хо­жи­ми в раз­го­во­ры и ходит с опу­щен­ной голо­вой. Когда он при­гла­ша­ет дру­зей на обед, то не садит­ся с ними, а пору­ча­ет кому-нибудь из сво­их под­чи­нен­ных зани­мать их. Если он идет в гости, то посы­ла­ет пред­у­предить об этом».

(Фео­фраст. Харак­те­ры, гл. 3, 10, 11, 12, 21, 24).

с.265

4. Общи­тель­ность афи­нян.

Грек был общи­те­лен от при­ро­ды, и друж­ба каза­лась ему дра­го­цен­ным досто­я­ни­ем. В одной гра­ци­оз­ной песен­ке, рас­пе­вае­мой на пирах (так назы­вае­мой ско­лии), пере­чис­ля­ют­ся усло­вия, при кото­рых смерт­ный может счи­тать­ся счаст­ли­вым: на пер­вом месте ста­вит­ся здо­ро­вье, на вто­ром — кра­сота, на третьем — чест­но при­об­ре­тен­ное богат­ство, нако­нец, на чет­вер­том — друж­ба, кото­рую в юно­сти пита­ют к людям сво­его воз­рас­та. Веро­ят­но, это опре­де­ле­ние сча­стья при­над­ле­жит афи­ня­нам, настоль­ко оно согла­су­ет­ся с их поня­ти­я­ми и нра­ва­ми. Дей­ст­ви­тель­но, в Афи­нах более, чем где-либо, цени­ли друж­бу и ста­ра­лись раз­ви­вать ее. Без нее — нет удо­воль­ст­вия: она при­да­ет оча­ро­ва­ние жиз­ни и укра­ша­ет послед­нюю.

Вспо­ми­на­ет­ся нари­со­ван­ная Ари­сто­фа­ном кар­ти­на сель­ских радо­стей сре­ди мир­ной и пол­ной изоби­лия обста­нов­ки: «Может ли быть что-либо при­ят­нее, когда, любу­ясь засе­ян­ной нивой, кото­рой бог посы­ла­ет оро­ше­ние, гово­ришь сво­е­му соседу: “Эй, Комар­хид, что бы нам сде­лать сей­час хоро­ше­го? Не выпить ли, раз боги дару­ют нам свою бла­го­склон­ность?”».

Друж­ба, достав­ля­ю­щая наслаж­де­ние во вся­ком воз­расте, была рас­про­стра­не­на даже сре­ди детей и слу­жи­ла для них источ­ни­ком живых удо­воль­ст­вий. Осо­бен­но часто неж­ные дру­же­ские отно­ше­ния, про­дол­жав­ши­е­ся за пре­де­лы юно­ше­ско­го воз­рас­та, завя­зы­ва­лись меж­ду детьми в то вре­мя, когда они были у педо­три­ба²; позд­нее, когда юно­ши дела­лись эфе­ба­ми³, они люби­ли запе­чатле­вать свои дру­же­ские чув­ства, начер­ты­вая на мра­мо­ре эпи­те­ты, к