Римская «familia» и представления римлян о собственности.

с.18 Наи­бо­лее подроб­ная в наших источ­ни­ках харак­те­ри­сти­ка тер­ми­на «fa­mi­lia» при­над­ле­жит III в. — это про­стран­ный отры­вок из ком­мен­та­рия Уль­пи­а­на к пре­тор­ско­му эдик­ту, вклю­чен­ный в Диге­сты (50, 16, 195). Уль­пи­ан отме­ча­ет преж­де все­го мно­го­знач­ность само­го тер­ми­на («fa­mi­liae ap­pel­la­tio… va­rie ac­cep­ta est»), кото­рый — начать с это­го — может отно­сить­ся и к «вещам» (res — это сло­во озна­ча­ет так­же «иму­ще­ство»), и к «лицам» (per­so­nae)². В том, что каса­ет­ся «вещей», Уль­пи­ан ука­зы­ва­ет на живое в юриди­че­ском язы­ке его вре­ме­ни употреб­ле­ние тер­ми­на «fa­mi­lia» для обо­зна­че­ния наслед­ст­вен­но­го иму­ще­ства³, в кото­рое, разу­ме­ет­ся, вклю­ча­лись и рабы. Но опре­де­ле­ние «фами­лии» как сово­куп­но­сти рабов Уль­пи­ан поме­ща­ет там, где он гово­рит об этом тер­мине при­ме­ни­тель­но к «лицам». В этом употреб­ле­нии тер­мин «фами­лия» тоже неод­но­зна­чен. В более узком смыс­ле он под­ра­зу­ме­ва­ет «тех, кото­рые при­ро­дой или пра­вом под­чи­не­ны вла­сти одно­го, как-то: отец семей­ства⁴, мать семей­ства, сын семей­ства, дочь семей­ства, и затем тех, кто засту­па­ет их место»; в более широ­ком — всех агна­тов (род­ст­вен­ни­ков по отцу, неза­ви­си­мо от того, име­ют ли они соб­ст­вен­ные фами­лии), как с.19 состо­яв­ших неко­гда под еди­ной вла­стью и про­ис­хо­дя­щих «из того же само­го дома и рода» (ex eadem do­mo et gen­te). Далее Уль­пи­ан гово­рит о «фами­лии» как сово­куп­но­сти рабов, раз­ли­чая и тут два зна­че­ния: 1) сово­куп­ность, состав­лен­ная для опре­де­лен­ной цели (напри­мер: «фами­лия» откуп­но­го това­ри­ще­ства, т. е. его рабы, состав­ляв­шие его аппа­рат); 2) соби­ра­тель­ное обо­зна­че­ние всех рабов одно­го гос­по­ди­на, при­чем в этом смыс­ле сло­ва обо­зна­че­ни­ем «фами­лия» охва­ты­ва­лись и «сыно­вья» (т. е. под­власт­ные сво­бод­ные).

Пред­став­ля­ет­ся оче­вид­ным, что за всем спек­тром пере­чис­лен­ных здесь (хотя и не исчер­пы­ваю­ще) диф­фе­рен­ци­ро­ван­ных зна­че­ний сто­ит изна­чаль­ное пред­став­ле­ние о неко­ем нерас­чле­нен­ном един­стве лиц и «вещей» (лиц и иму­ще­ства). Сле­ду­ет под­черк­нуть, что оно было свой­ст­вен­но не толь­ко рим­ля­нам, но и древним и арха­и­че­ским обще­ствам вооб­ще⁵.

Связь меж­ду поня­ти­я­ми «фами­лии» и «дома» была нераз­рыв­на⁶ (см. D., 37, 11, 11, 2, где речь идет об усы­нов­лен­ном, кото­рый «вме­сте с собой» пере­но­сит и «свое иму­ще­ство» — for­tu­nas suas — «в чужую фами­лию и дом» — in fa­mi­liam et do­mum alie­nam). Из тако­го обще­го пони­ма­ния «дома» как поня­тия, почти рав­но­знач­но­го «фами­лии», види­мо, исхо­дит и Уль­пи­а­но­во опре­де­ле­ние с.20 «отца семей­ства»: pa­ter… fa­mi­lias ap­pel­la­tur, qui in do­mo do­mi­nium ha­bet — «отцом семей­ства… назы­ва­ет­ся тот, кто в доме рас­по­ла­га­ет доми­ни­ем» (D., 50, 16, 195, 2). И кон­текст, и эти­мо­ло­гия сло­ва «do­mi­nium» застав­ля­ют здесь вспом­нить о его пер­вич­ном (бук­валь­ном) зна­че­нии домаш­ней вла­сти⁷.

Впро­чем, раз­ви­вая цити­ро­ван­ное опре­де­ле­ние «отца семей­ства», Уль­пи­ан тут же пере­но­сит вни­ма­ние на соб­ст­вен­но пра­во­вой аспект поня­тия, абстра­ги­ру­ясь от его соци­аль­но-эко­но­ми­че­ской — как мы бы ска­за­ли — осно­вы. Поня­тие «отец семей­ства», пояс­ня­ет он, ука­зы­ва­ет «не толь­ко на его лич­ность, но и на пра­во», так что он может и «не иметь сына». Ины­ми сло­ва­ми, «отца­ми семейств» счи­та­лись все лица sui iuris — «соб­ст­вен­но­го пра­ва» — или, что то же самое, suae po­tes­ta­tis, т. е. под­власт­ные лишь себе (см., напри­мер: D., 32, 50 pr.), «совер­шен­но­лет­ние или несо­вер­шен­но­лет­ние» (D., 1, 6, 4). Дей­ст­ви­тель­но, pu­pil­lus, т. е. несо­вер­шен­но­лет­ний, вышед­ший из-под вла­сти, со смер­тью отца или вслед­ст­вие эман­ци­па­ции, и нахо­дя­щий­ся под опе­кой, тоже «назы­вал­ся отцом семей­ства» (D., 50, 16, 195, 2; 239 pr.). Более того, даже раб, кото­рый отпу­щен гос­по­ди­ном на волю по заве­ща­нию, но еще не узнал об этом, юриди­че­ски — «уже отец семей­ства» и чело­век «соб­ст­вен­но­го пра­ва»⁸, хотя и «не знаю­щий о сво­ем ста­ту­се» (D., 28, 1, 14).

При всем том тер­мин «pa­ter fa­mi­lias» не мно­го­зна­чен. Речь может идти лишь о раз­лич­ных его аспек­тах. «Отец семей­ства» сам по себе — лицо, нико­му не под­власт­ное; по отно­ше­нию к под­власт­ным лицам он — гла­ва (prin­ceps) фами­лии (Uf, 4, 1); по отно­ше­нию к дому как к цело­му и к иму­ще­ству он — хозя­ин, и это зна­че­ние выра­же­но в рас­про­стра­нен­ном сло­во­со­че­та­нии «di­li­gens pa­ter fa­mi­lias» = рачи­тель­ный хозя­ин» (ср., напри­мер: D., 13, 7, 14 — ea … quae di­li­gens pa­ter fa­mi­lias in suis re­bus praes­ta­re so­let…).

Поня­тие «ma­ter fa­mi­lias», напро­тив, со вре­ме­нем ста­ло мно­го­знач­ным, и раз­лич­ные его зна­че­ния ока­за­лись несо­гла­су­е­мы­ми друг с дру­гом. Пер­во­на­чаль­но оно свя­зы­ва­лось с состо­я­ни­ем в бра­ке с «поступ­ле­ни­ем под руку», т. е. с пере­хо­дом под власть мужа (или его отца). Но тол­ко­ва­ния это­го искон­но­го зна­че­ния позд­ни­ми авто­ра­ми про­ти­во­ре­чи­вы. Так, у Феста (112 L) чита­ем: «Мать семей­ства начи­на­ла так назы­вать­ся не рань­ше, чем ее муж с.21 будет назван отцом семей­ства. И это зва­ние может иметь в одной фами­лии толь­ко одна. И ни вдо­ва, ни без­дет­ная так звать­ся не может». По Боэцию (со ссыл­кой на Уль­пи­а­на) (Cic. Top., II. — FI­RA, II, p. 307), жена име­но­ва­лась «мате­рью семей­ства» с момен­та заклю­че­ния бра­ка.

В Диге­стах мы встре­ча­ем тер­мин «ma­ter fa­mi­lias», употреб­лен­ным для обо­зна­че­ния про­сто закон­ной жены — даже жены под­власт­но­го сына (D., 1, 7, 44 Pro­cul. — I в.). Мар­целл (II в.) писал, что «почет­ное зва­ние мате­ри семей­ства» (mat­ris fa­mi­lias ho­nes­tas) не подо­ба­ло той, кото­рая отда­лась в налож­ни­цы кому-нибудь, кро­ме патро­на (D., 23, 2, 41, 1), откуда как буд­то бы сле­ду­ет, что отпу­щен­ни­це — налож­ни­це патро­на оно подо­ба­ло. Несколь­ки­ми деся­ти­ле­ти­я­ми поз­же, прав­да, Уль­пи­ан писал, что «для патро­на почет­нее иметь отпу­щен­ни­цу налож­ни­цей, чем мате­рью семей­ства» (т. е. опять-таки, чем женой — 25, 7, 1). Но в Уль­пи­а­но­вом же общем опре­де­ле­нии «мате­ри семей­ства» пред­став­ле­ния о ее поло­же­нии в обще­стве и о состо­я­нии в бра­ке ока­зы­ва­ют­ся ото­рван­ны­ми друг от дру­га: мать семей­ства — это жен­щи­на, кото­рая «живет чест­но» (non in­ho­nes­te), а «посе­му не име­ет ника­ко­го зна­че­ния, замуж­няя она или вдо­ва, сво­бод­но­рож­ден­ная или отпу­щен­ни­ца, ибо не брак и не про­ис­хож­де­ние (na­ta­les) созда­ют мать семей­ства, но доб­рые нра­вы» (50, 16, 46, 1). В дру­гом месте Уль­пи­ан под­чер­ки­ва­ет, что выра­же­ние «мать семей­ства» долж­но пони­мать­ся как «жен­щи­на ува­жае­мая и вли­я­тель­ная» (no­tae auc­to­ri­ta­tis fe­mi­na — 43, 30, 3, 6).

Одна­ко уже у Цер­видия Сце­во­лы (II в.) мы нахо­дим прин­ци­пи­аль­но иное употреб­ле­ние тер­ми­на «мать семей­ства», а имен­но — по ана­ло­гии с «отцом семей­ства» — для обо­зна­че­ния жен­щи­ны «соб­ст­вен­но­го пра­ва», при­об­ре­тен­но­го ею в резуль­та­те смер­ти отца или эман­ци­па­ции (D., 32, 41, 7). Такое же сло­во­употреб­ле­ние, наряду с оха­рак­те­ри­зо­ван­ны­ми выше, встре­ча­ем и у Уль­пи­а­на, см. D., 1, 7, 25: «…сво­ей доче­ри, кото­рая жила как мать с.22 семей­ства по пра­ву эман­ци­пи­ро­ван­ной» (собств. — qua­si iure eman­ci­pa­ta). Цеци­лий Афри­кан (II в.) упо­ми­на­ет о спо­ре доче­ри с отцом по пово­ду при­да­но­го (по смер­ти ее мужа); отец утвер­ждал, что дочь в его вла­сти и при­да­ное долж­на отдать ему, дочь же заяв­ля­ла, что она «мать семей­ства» и хочет судить­ся (D., 24, 3, 34). Про­ти­во­по­став­ле­ние «доче­ри семей­ства» и «мате­ри семей­ства» как про­ти­во­по­лож­ных (в отли­чие от преж­не­го «fi­liae lo­co»!⁹) юриди­че­ских состо­я­ний нахо­дим и у Уль­пи­а­на (D., 38, 17, 1, 1)¹⁰. В отрыв­ке из «Инсти­ту­ций Уль­пи­а­на» (D., 1, 6, 4) после опре­де­ле­ния «отца семей­ства» (цит. выше) добав­ля­ет­ся: «…подоб­ным же обра­зом мате­ри семейств», откуда мож­но заклю­чить, что и они мог­ли быть несо­вер­шен­но­лет­ни­ми (изда­те­ля­ми Дигест эти сло­ва, впро­чем, были запо­до­зре­ны как интер­по­ля­ция¹¹). Доба­вим, что жен­щи­на, став­ши лицом «соб­ст­вен­но­го пра­ва», ока­зы­ва­лась «и нача­лом, и кон­цом (et ca­put et fi­nis) сво­ей фами­лии» (D., 50, 16, 195, 5) — это понят­но, так как сво­их детей она не име­ла во вла­сти (G., I, 104).

Устой­чи­вость пред­став­ле­ний, свя­зан­ных с поня­ти­ем «отец семей­ства», была обу­слов­ле­на тем, что, по выра­же­нию Э. Захер­са (RE, s. v. pa­ter fa­mi­lias, Sp. 2124), «рим­ская юриди­че­ская систе­ма» ста­ви­ла «отца семей­ства» в самый центр «пра­во­по­ряд­ка».

Нас здесь будет зани­мать одна сто­ро­на этих пред­став­ле­ний, а имен­но — свя­зан­ная с осмыс­ле­ни­ем иму­ще­ст­вен­ных отно­ше­ний. На мате­ри­а­ле ран­не­го рим­ско­го пра­ва она иссле­до­ва­на Д. Дио­шди, кото­рый заклю­ча­ет об отсут­ст­вии точ­но­го поня­тия соб­ст­вен­но­сти в древ­ней­шем пра­ве рим­лян, но, как им под­черк­ну­то, отнюдь не само­го инсти­ту­та соб­ст­вен­но­сти, како­вой в этом пра­ве, несо­мнен­но, суще­ст­во­вал, хотя пред­став­ле­ние о нем было рас­т­во­ре­но в более широ­ких поня­ти­ях «meum es­se» и «man­ci­pium» (это поня­тие в его исход­ном зна­че­нии отож­дествля­ет­ся иссле­до­ва­те­лем с оте­че­ской вла­стью), охва­ты­вав­ших собой, не раз­гра­ни­чи­вая, и лич­ност­ные и иму­ще­ст­вен­ные эле­мен­ты¹².

Д. Дио­шди резон­но пола­га­ет, что одной толь­ко «при­ми­тив­но­стью древ­них рим­лян и их неспо­соб­но­стью созда­вать отвле­чен­ные поня­тия» нель­зя объ­яс­нить это явле­ние, и ука­зы­ва­ет на его кор­ни в самой струк­ту­ре древ­ней фами­лии, кото­рая нахо­ди­лась «под само­власт­ным лидер­ст­вом “отца семей­ства”» и в кото­рой «даже сво­бод­ные с.23 лица име­ли эко­но­ми­че­скую цен­ность»¹³. Но самим древним такое ана­ли­ти­че­ское осмыс­ле­ние их воз­зре­ний было чуж­до. Их образ мыш­ле­ния харак­те­ри­зо­вал­ся под­час нераздель­но­стью вос­при­я­тия явле­ний, для нас раз­лич­ных. Срав­ни­тель­ный мате­ри­ал пока­зы­ва­ет, что недиф­фе­рен­ци­ро­ван­ность пред­став­ле­ний о вла­сти и соб­ст­вен­но­сти харак­тер­на для арха­и­че­ских пат­ри­ар­халь­ных обществ вооб­ще¹⁴.

Харак­тер арха­и­че­ских пред­став­ле­ний об иму­ще­стве выра­зи­тель­но пока­зан И. С. Клоч­ко­вым на месо­потам­ском мате­ри­а­ле, но в широ­ком куль­тур­но-исто­ри­че­ском кон­тек­сте (вклю­чаю­щем рим­ские и древ­не­ин­дий­ские парал­ле­ли). В арха­и­че­ских куль­ту­рах, под­чер­ки­ва­ет он, «чело­ве­ка и его иму­ще­ство — поле, дом, пред­ме­ты утва­ри и пр. — свя­зы­ва­ли глу­бо­кие, мож­но ска­зать, лич­ност­ные отно­ше­ния». «Осо­бые свя­зи меж­ду людь­ми и веща­ми» выра­жа­лись и в общин­ных инсти­ту­тах (в исклю­чи­тель­ном пра­ве общи­ны на зем­лю), и в осмыс­ле­нии древни­ми инди­виду­аль­но­го вла­де­ния¹⁵. И. С. Клоч­ков цити­ру­ет в этой свя­зи В. Н. Рома­но­ва: «Осмыс­ле­ние… объ­ек­та вла­де­ния как лич­но­го свой­ства субъ­ек­та, его “пло­ти”, было в опре­де­лен­ной сте­пе­ни зако­но­мер­ным, так как отра­жа­ло реаль­ный факт — вла­де­ние явля­лось важ­ней­шим усло­ви­ем ста­нов­ле­ния (обособ­ле­ния) лич­но­сти»¹⁶.

с.24 Арха­и­че­ским вос­при­я­ти­ем иму­ще­ства как «одной из важ­ней­ших вели­чин, кон­сти­ту­и­ру­ю­щих чело­ве­че­скую лич­ность, свое­об­раз­но­го «про­дол­же­ния» чело­ве­ка за пре­де­ла­ми тела» обу­слов­ле­на спе­ци­фи­ка отно­ше­ния к «вещам», тес­но свя­зан­ным с жиз­нью инди­вида, — чело­век «не столь­ко ими вла­дел… сколь­ко над ними власт­во­вал, как надо всем, что состав­ля­ло его лич­ность»¹⁷. Соци­аль­ная связь ощу­ща­лась арха­и­че­ским созна­ни­ем как «ква­зи­био­ло­ги­че­ская», и отно­ше­ние к иму­ще­ству, по суще­ству, име­ло извест­ное сход­ство с отно­ше­ни­ем к потом­ству — есте­ствен­но­му про­дол­же­нию лич­но­сти. Употреб­ле­ние одно­го и того же сло­ва «фами­лия» для обо­зна­че­ния иму­ще­ства, необ­хо­ди­мо­го для суще­ст­во­ва­ния и вос­про­из­вод­ства чле­нов «дома», рав­но как и для обо­зна­че­ния их самих в сово­куп­но­сти или же для обо­зна­че­ния цело­го, охва­ты­ваю­ще­го тех и дру­гое, было для арха­и­че­ско­го созна­ния есте­ствен­ным.

В ходе раз­ви­тия рим­ско­го обще­ства целост­ное пред­став­ле­ние о вла­сти «отца семей­ства» диф­фе­рен­ци­ро­ва­лось. «Доми­ний» гос­по­ди­на над рабом стал раз­ли­чать­ся от оте­че­ской вла­сти над детьми (D., 50, 16, 215, Paul.), что, воз­мож­но, спо­соб­ст­во­ва­ло широ­ко­му исполь­зо­ва­нию поня­тия «доми­ний» для обо­зна­че­ния отно­ше­ний соб­ст­вен­но­сти. Но поз­во­ля­ет ли такое употреб­ле­ние тер­ми­на «do­mi­nium» и появ­ле­ние рядом с ним тер­ми­на «prop­rie­tas» утвер­ждать, что рим­ским пра­вом были выра­бота­ны чет­ко очер­чен­ное поня­тие и одно­знач­ная тер­ми­но­ло­гия соб­ст­вен­но­сти?¹⁸ Мы огра­ни­чим­ся наблюде­ни­я­ми, кото­рые могут быть постав­ле­ны в связь с про­бле­мой спе­ци­фи­ки рим­ско­го обще­ст­вен­но­го созна­ния.

Рим­ские юри­сты неред­ко поль­зу­ют­ся выра­же­ни­ем «do­mi­nus prop­rie­ta­tis», в кото­ром юри­сты совре­мен­ные гото­вы порой видеть про­стой плео­назм. Но если и ран­нее пра­во, по выра­же­нию Д. Дио­шди¹⁹, не созда­ва­ло фор­мул, лишен­ных смыс­ла, то, дума­ет­ся, устой­чи­вые сло­во­со­че­та­ния при­выч­но­го язы­ка раз­ви­то­го рим­ско­го пра­ва тоже тре­бу­ют от иссле­до­ва­те­ля преж­де все­го попыт­ки их понять. Тем более что «гос­по­ди­ну соб­ст­вен­но­сти» соот­вет­ст­ву­ет и абстракт­ное поня­тие «do­mi­nium prop­rie­ta­tis» (D., 7, 4, 17 Jul. II в.)²⁰. Судя по все­му, под «prop­rie­tas» разу­ме­ет­ся не объ­ект соб­ст­вен­но­сти, а пра­во, и под «доми­ни­ем» соот­вет­ст­вен­но — обла­да­ние пра­вом. Дру­гой обра­зец тако­го же сло­во­употреб­ле­ния — «do­mi­nium с.25 ususfruc­tus» (D., 7, 6, 3 Jul.; ср. здесь же «pos­ses­sio ususfruc­tus»; поня­тие «ususfruc­tus», т. е. пра­ва поль­зо­ва­ния и извле­че­ния дохо­да из чужо­го иму­ще­ства, про­ти­во­по­лож­но поня­тию «prop­rie­tas»). Ср. так­же «do­mi­nus usus» — «гос­по­дин поль­зо­ва­ния», про­ти­во­по­ла­гае­мое (в нею­риди­че­ском тек­сте) «гос­по­ди­ну вещи» — «do­mi­nus rei» (Sen. De ben, 7, 6, 1 — при объ­яс­не­нии, что «вещь» может при­над­ле­жать одно­му, а «поль­зо­ва­ние» ею — дру­го­му); «do­mi­nus li­tis» — «гос­по­дин тяж­бы» (D., 49, 1, 4, 5 — речь идет о про­иг­ран­ной тяж­бе, даю­щей ее «гос­по­ди­ну» лишь пра­во апел­ля­ции). Подоб­ное сло­во­употреб­ле­ние²¹, без сомне­ния, арха­ич­но; ср. «гос­по­дин дол­га» в зако­нах Хам­му­ра­пи (§ 151). Хотя мож­но при­ве­сти сколь­ко угод­но при­ме­ров, в кото­рых поня­тия «do­mi­nium» и «prop­rie­tas» вза­и­мо­за­ме­ня­е­мы²², все же при­во­ди­мый ниже мате­ри­ал пока­зы­ва­ет, что они не все­гда и не вполне рав­но­знач­ны. Не будем пытать­ся рас­смот­реть их здесь все­сто­ронне, но ука­жем на неко­то­рые свое­об­раз­ные их чер­ты.

Гово­ря о доми­нии, нач­нем с част­но­го при­ме­ра. Пока длил­ся брак, при­да­ное нахо­ди­лось в доми­нии мужа, но с пре­кра­ще­ни­ем бра­ка это иму­ще­ство ока­зы­ва­лось с.26 подо­т­чет­ным и, более того, земель­ное вла­де­ние из при­да­но­го даже при про­дол­жаю­щем­ся бра­ке не мог­ло отчуж­дать­ся мужем без согла­сия жены (G., II, 63). Таким обра­зом, пра­во доми­ния, кото­рым рас­по­ла­гал муж, не про­ти­во­ре­чи­ло пара­док­саль­ной фор­му­ли­ров­ке: «Хотя при­да­ное нахо­дит­ся в иму­ще­стве мужа, оно при­над­ле­жит жен­щине» (D., 23, 3, 75).

Далее, по Гаю (II, 40; I, 54), еди­ный когда-то доми­ний со вре­ме­нем под­верг­ся разде­ле­нию (di­vi­sio­nem ac­ce­pit), так что одно лицо мог­ло быть «гос­по­ди­ном по пра­ву кви­ри­тов» (do­mi­nus ex iure Qui­ri­tium), а дру­гое — «иметь в иму­ще­стве» (in bo­nis ha­be­re)²³. Сов­ме­ще­ние того и дру­го­го дава­ло «пол­ное пра­во» (ple­num ius), разде­ле­ние же (вре­мен­ное — до исте­че­ния сро­ка дав­но­сти поль­зо­ва­ния) остав­ля­ло «гос­по­ди­ну по пра­ву кви­ри­тов» так назы­вае­мое «голое кви­рит­ское пра­во» — nu­dum ius Qui­ri­tium. Исто­ри­ки-юри­сты обыч­но пишут о фор­маль­ном харак­те­ре это­го послед­не­го, ссы­ла­ясь, в част­но­сти, на то, что его обла­да­тель, по Гаю (III, 166), «счи­та­ет­ся име­ю­щим мень­ше пра­ва на это иму­ще­ство» (mi­nus iuris in ea re — в дан­ном слу­чае речь идет о рабе), чем узуф­рук­ту­а­рий или «вла­де­ю­щий в доб­рой вере» (bo­nae fi­dei pos­ses­sor)²⁴, и не может через тако­го раба «при­об­ре­тать». Д. Дио­шди, выра­жая здесь тра­ди­ци­он­ную точ­ку зре­ния, пишет: «Тем, кто имел лишь nu­dum ius Qui­ri­tium, оста­ва­лись толь­ко два мало­зна­чи­тель­ных и фор­маль­ных пра­ва: пра­во посред­ст­вом ite­ra­tio пре­до­став­лять рим­ское граж­дан­ство уже отпу­щен­но­му рабу²⁵ и пра­во опе­ки над отпу­щен­ни­ка­ми»²⁶. Но мог­ло ли быть «мало­зна­чи­тель­ным» для рим­ско­го обще­ст­вен­но­го созна­ния то, что каса­лось прав рим­ско­го граж­дан­ства, прав патро­на­та и опе­ки? Ве