Электронная версия публикуется с незначительными авторскими правками, 2011 г.
с.56 С легкой руки автора известной сатиры на обожествление Клавдия (т. н. «Apocolocyntosis», принадлежавшей, по-видимому, перу Л. Аннея Сенеки Младшего)1, этот император вошел в историю неким физически и душевно больным тираном, смерть которого исторгла вздох облегчения всей Империи2. Во многих изъянах и пороках Клавдия превосходили другие принцепсы первой династии: поздний Тиберий — жестокостью, Калигула — явными психическими отклонениями, Нерон — полным пренебрежением моральными нормами и традициями3. Но среди них не было императора, не только со всей серьезностью занимавшегося историей, но к месту и не к месту демонстрировавшего свою ученость. И можно не сомневаться, что риторический вопрос Сенеки о воображаемом посмертном суде богов: «Когда это видано, чтобы приводили к присяге историка?»4, был рассчитан на особый эффект и, соответственно, приговор с «обвинительным уклоном»5.
Свидетельствует ли осуждение штудий покойного императора лишь о сохранении традиционного для римлян недоверия в отношении «греческой учености» или здесь следует предполагать какие-то более актуальные политические мотивы? Иными словами, были ли связаны исторические занятия Клавдия с политикой (вроде «археологической» деятельности Набонида или, ближе, Августова восстановления древних храмов и элогиев)? Возможно, современники имели основания усматривать воздействие не совсем обычного увлечения императора на его политические ориентации и политику? Разумеется, поскольку Клавдий-император и Клавдий-историк были в конце концов одним и тем же лицом, какую-то связь между ними можно постулировать априори. Но это не только не снимает проблемы, а, напротив, диктует необходимость выявления конкретных линий взаимозависимости, взаимовлияния и взаимодействия теории и практики, исторических размышлений и идеологических построений6.
Прежде всего необходимо выяснить, насколько соответствует истине распространенное представление об ученом педанте, далеком от реальной жизни и оторванном от политических контроверз своего времени, что делало его якобы с.57 неспособным к государственной деятельности. Как на пример антикварных интересов Клавдия указывают на сочиненную им историю этрусков в 20 книгах, об утрате которой остается лишь сожалеть современным исследователям7. Не следует, однако, забывать, что обращение к такого рода сюжетам прекрасно вписывалось в реставрационную идеологию первых десятилетий принципата, тем более, что Август прилагал большие усилия по реанимации некоторых древних религиозных обычаев этрусков и даже намеревался возродить этрусскую лигу8. Видное место в формировании идеологической политики Августа занимал Гай Цильний Меценат, потомок этрусских царей (лукумонов). Выходцами из этрусских городов были группировавшиеся вокруг него известные поэты Публий Вергилий Марон, Авл Персий, Секст Проперций9. В такой культурной и политической атмосфере обращение к истории древнего народа, заложившего многие важнейшие основы римской государственности, цивилизации и религии, могло представляться удобным способом продемонстрировать лояльность к новому режиму.
Антикварианизм, с таким сарказмом обличавшийся Сенекой полвека спустя не только по общетеоретическим и, видимо, политическим соображениям, но также вследствие личной ненависти к Клавдию10, в период конца Республики — начала Империи был влиятельным течением в римской научной и общественной мысли11. Это объясняет, наряду с указанными конъюнктурными мотивами, не только интерес к этрускам, но и написание истории Карфагена в 8 книгах12. Впрочем, и здесь не могут быть исключены некоторые дополнительные соображения, например, некоторое сходство государственного устройства Карфагена и Рима или историческое значение пунических войн, которые рассматривались как один из примеров проявления римского воинского духа и «доблести предков», которую стремился возродить Август.
Не означает ли это, что увлечение Клавдия историей, вызывавшее неудовольствие и раздражение знати в период его принципата, с самого начала возникло как антикварианизм, демонстрировавший лояльность к реставрационной идеологии Августова режима? И не подтверждается ли, таким образом, мнение известного итальянского исследователя, подчеркивавшего преклонение Клавдия перед основателем принципата13?
С представлениями о чудаке-антикваре, далеком от политики и бездумно боготворящем Августа, не согласуются сведения о юношеских увлечениях будущего императора. Свою карьеру историка Клавдий начал не с занятий «древностью». По совету самого Тита Ливия он приступил к написанию «Историй», начав повествование с событий, последовавших за смертью Юлия Цезаря14. Подвергшись, однако, нападкам своей с.58 матери (Антонии Младшей) и бабки (Ливии) и убедившись, что «правдивый и свободный рассказ» об этих событиях невозможен, Клавдий скомкал повествование о гражданских войнах, отведя ему лишь две книги, в то время как событиям, начиная с «установления гражданского мира», посвятил еще сорок одну, соответствовавшую, по гипотезе Бюхелера, годам принципата Августа15.
К мнению Бюхелера присоединился Момильяно, который к тому же указал, что писать о времени Тиберия было для Клавдия столь же опасно, как и о времени до «гражданского мира»16. Таким образом, итальянский ученый предполагает, ничем, в сущности, не подтверждая своей догадки, оппозиционный характер сочинения, поскольку вряд ли можно было усматривать опасность в панегирическом (наподобие «Римской истории» Веллея Патеркула) восхвалении правящего принцепса17. Однако в данном случае нас больше интересует не окончательный, а несостоявшийся вариант «Историй» Клавдия и его первоначальный замысел. Для выяснения этого важно установить время и обстоятельства создания сочинения.
Ценные указания на сей счет дает Светоний. В частности, по его словам, к написанию «Историй» Клавдий приступил «в юности» (Suet. Claud. 41. 1). Даже если учесть, что использованное слово adulescentia означало довольно широкий возрастной промежуток от 14 до 30 лет, мы получим самую позднюю дату — 20 г. н. э., хотя Светоний вряд ли стал бы подчеркивать юношеский возраст Клавдия, если бы речь шла о верхнем пределе18. Ясно, во всяком случае, что начало работе было положено при жизни Тита Ливия, который умер в 17 или, по Р. Сайму, даже в 12 г. н. э.19. При этом нужно иметь в виду, что, указав на Ливия лишь как на вдохновителя написания «Историй», Светоний в качестве помощника назвал Сульпиция Флава (Suet. Claud 41. 1). Необходимо также учесть, что цензорами Клавдиева труда оказались Ливия и Антония, но не Август. Это объясняется если не смертью принцепса, то, во всяком случае, резким ухудшением состояния его здоровья, что имело место в последние годы жизни, и растущей ролью императрицы в государственных делах. Ранее, как это следует из писем, цитируемых все тем же Светонием, Август сам занимался делами внучатого племянника (Suet. Claud. 4). Все эти хронологические выкладки позволяют отнести занятия Клавдия злополучным сюжетом гражданских войн к концу принципата Августа, самое позднее — к началу правления Тиберия. А цензура сочинения и обращение к теме принципата Августа скорее всего датируются временем, непосредственно следующим за смертью основателя принципата. Это событие не только открыло возможность рассмотреть принципат Августа в целом, но и должно было вызвать потребность в таком труде.
с.59 Но что могло так не понравиться бабке и матери Клавдия в повествовании о гражданских войнах? По мнению А. Момильяно, причиной был не предмет, а его трактовка Клавдием. В этой связи он вспоминает другое, известное лишь по названию, сочинение Клавдия, «В защиту Цицерона против Азиния Галла»20. Оно было задумано как опровержение сочинения сына известного оратора конца Республики Г. Азиния Поллиона, в котором тот пытался показать, что его отец как оратор был выше Цицерона21. При этом, если Азиний Галл имел в виду прежде всего стилистические различия между двумя ораторами, известные как азианизм и аттикизм22, то Клавдий, не проявлявший специального интереса к риторике, руководствовался прежде всего симпатиями к Цицерону как писателю, человеку и политическому деятелю.
Следуя до этого пункта за А. Момильяно, мы не можем присоединиться к его утверждению, что восхваление Цицерона было поступком, враждебным не Августу, а лишь Антонию23, что и вызвало особое недовольство Антонии, дочери триумвира от Октавии. Более того, итальянский ученый считал, что Клавдий, выступая апологетом Цицерона, продемонстрировал якобы приверженность его концепции «республиканского» принципата, которой следовал Август, но противостоял Антоний24.
Защита Цицерона в инвективе против Азиния Галла может пролить свет на идеологическую направленность исторического труда Клавдия (тем более, что их объединяли и рассматриваемый период, и персонажи, и, по-видимому, время создания сочинений). Но раздражение Ливии и Антонии возникло на основе не одних только родственных чувств, и не вследствие их приверженности Антониевой концепции единовластия25.
Кровь Цицерона запятнала всех триумвиров26. Сюжет гражданских войн сам по себе был неудобен