В. Н. Парфенов

Профессионализация римской армии и галльские войны Цезаря

Текст приводится по изданию: «Античный мир и археология». Вып. 2. Саратов, 1974. С. 72—89.

с.72 На поле битвы при Фарсале Цезарь, глядя на страшную картину братоубийственной резни, на мертвых и бегущих помпеянцев, сказал: «Они этого хотели: я, Гай Цезарь, свершивший такие подвиги, был бы ими осужден, если бы не попросил с.73 помощи у войска»¹. Из этих слов видно, что Цезарь понимал, кому он обязан своим возвышением.

В первом веке до нашей эры, после долгой и мучительной агонии, пала Римская республика. «Армия имела решающее значение в течение этого периода, и чем больше мы сможем узнать о ней, тем лучше будет понята история этого века»². Отношение римской армии к старой libera res publica является одним из ярких проявлений диалектического характера исторического процесса. Армия, существовавшая для защиты аристократической республики, противопоставила себя этой республике и уничтожила ее, чтобы самой стать основой и гарантом новой формы рабовладельческого государства.

Армия империи, разумеется, в корне отличалась от крестьянской армии времен расцвета республики. Это изменение характера армии находится в неразрывной связи с завоеваниями Рима, его превращением из небольшого полиса на Тибре в крупнейшую державу Средиземноморья. Необходимость реорганизации армии на профессиональной основе была одним из важных симптомов кризиса полисной системы Рима. Первым этапом этой реорганизации стала военная реформа Гая Мария в конце II в. до н. э. Завершением же процесса профессионализации римской армии явились военные мероприятия Октавиана уже во время установления pax Romana.

Сама реформа Мария заключала в себя любопытный парадокс. Легионеры стали приносить присягу не на имя консула, как раньше, а на «имя государства, т. е. Senatus Populusque Romanus»³.

Изменением объекта присяги, вероятно, стремились достичь непосредственной связи армии и сенатской liber res publica. В действительности получилось иначе. Теперь окончание срока полномочий консула не обязательно влекло за собой роспуск его войска, а непрерывные войны Рима создавали возможность сосредоточения в руках полководца крупных воинских формирований на более или менее продолжительный срок⁴. Эти наемные воинские формирования были прямо с.74 заинтересованы в возвышении своего полководца, разумеется, если он был достаточно щедр и завоевал привязанность солдат⁵. Наконец, армия, будучи самой организованной силой в римском обществе, оказывала решающее влияние на ход социально-политической борьбы в Риме (несколько курьезно, но вместе с тем самым непосредственным образом это выразилось в том, что Цезарь посылал своих солдат из Галлии в Рим для участия в выборах магистратов, чтобы исход их был благоприятен для триумвиров⁶).

В наемной армии была устранена коллегиальность, столь характерная для римских республиканских магистратур. Единоначалие распространилось на все командные должности. Эта мера была необходима и в чисто военном отношении. Если до реформы Мария легионом командовали шесть военных трибунов по очереди, а манипулой — два центуриона, то «ко времени Цезаря... руководить легионом стал легат, и, примерно в это же время, самой мелкой тактической единицей стала центурия (под постоянным командованием одного центуриона. — В. П.) или полуманипул вместо манипула»⁷. Центурионов, как и остальных своих офицеров, стал назначать сам полководец⁸. Это обстоятельство усилило централизацию управления войском и повиновение его полководцу.

Много десятилетий спустя после разрушения Карфагена и Коринфа дряхлый корпус корабля республики содрогался от непрерывных бурь. «Неуклюжесть сенатского аппарата, хозяйничанье клик знатных фамилий, недоверие к любому успеху, угнетение подданных, — все это подтверждало, что доселе пригодная res publica Romana должна была найти новую форму»⁹. Вместе с тем «печальный опыт Гракхов и затем Сатурнина показал, что как бы ни был влиятелен государственный деятель-реформатор, он осужден на гибель без поддержки военной силы»¹⁰.

А. Домашевский, может быть, несколько упрощенно, но, на наш взгляд, в основном верно отмечает, что умелые методы руководства наемной армией в сочетании с с.75 продолжением наместничества сверх законного срока (добавим: в условиях кризиса республики) — «это был путь, который вел к короне»¹¹.

К 60-м годам I в. до н. э. насчитывалось уже немало попыток вмешательства в политическую жизнь Рима. Самой удачной из них была диктатура Корнелия Суллы. Удалась акция Суллы, несомненно, потому, что она была предпринята при поддержке военной силы и в интересах нобилитета. Сулла стал властелином Рима резко неконституционным путем. Это был приговор легальным формам борьбы за власть. Тем не менее, еще люди поколения Цезаря — Катилина, Помпей, Красс, да и сам Цезарь — в значительной степени были в плену полисных норм и традиций, лишь постепенно отходя от них под давлением неумолимой логики событий.

Колоритная фигура Гая Юлия Цезаря уже два тысячелетия привлекает внимание историков. Поражают прежде всего масштабы его действий. Выражая мнение своих современников, античный автор отмечал, что Цезарь только в одном эпизоде Галльских войн, не говоря уже об остальном, «совершил такие подвиги, о каких едва ли слыхали люди, которые воистину не были под силу никому, кроме бога»¹². Цезарь, опираясь на преданные ему легионы, достиг фактически неограниченной власти в Римской державе. Иды марта 44 г. до н. э., когда, по выражению Тацита, «так несчастливо была возвращена свобода»¹³, не могли восстановить власть сената. Стало ясно, насколько верным было высокомерное высказывание диктатора: «Республика — ничто, одно лишь название без тела и облика»¹⁴. Дело было даже не в личности Цезаря. В этой связи весьма примечательны следующие слова Плутарха: «И от Помпея Великого, сокруши он Цезаря, не ожидали, что он надежно подчинит войско законам, а, напротив, считали, что он навсегда овладеет государством, дав этому имя консульства, диктатуры или какой-либо другой, более мягкой власти, чтобы утешить народ»¹⁵. Тогда, как остроумно заметил Р. Сайм, «прошло бы несколько лет, и диктатор Помпей был с.76 бы убит в сенате почтенными людьми у ног своей собственной статуи»¹⁶.

«Завоевание Галлии, война против Помпея и установление диктатуры Цезаря являются событиями, которые развиваются так гармонично и последовательно, что они выглядят заранее обусловленными и предусмотренными, и история этой эпохи пишется иногда так, как будто Цезарь поставил себе все цели с самого начала, полагая, что монархия была панацеей от всех мировых бед, и собираясь достичь этого вооруженной силой»¹⁷. Нам остается только присоединиться к словам Р. Сайма о подобной точке зрения: «Such a view is too simple to be historical»¹⁸. Но еще более неверно будет представлять путь Цезаря к власти как сплошную цепь случайных удач. Мы считаем необходимым отметить, что С. Л. Утченко, вероятно, в пылу полемики со сторонниками телеологического взгляда на эту проблему, несколько преувеличивает элемент случайности в деятельности Цезаря¹⁹. Видимо, истина, как принято выражаться в подобных случаях, находится где-то посередине.

Те «заговоры» Цезаря, о которых сообщает Светоний, ссылаясь на Танусия Гемина, Марка Бибула, Гая Куриона-отца²⁰, не заслуживают серьезного рассмотрения. Иначе обстоит дело с заговором Катилины. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что вопрос о причастности к заговору Красса и Цезаря был попросту замят в сенате. Красс был слишком влиятелен в силу своего огромного богатства²¹. Поэтому, когда Тарквиний назвал его имя, сенаторы «вскричали, что доносчик лжет... и, при консуле Цицероне, сенат в полном составе решил: признать донос Тарквиния ложным»²².

Труднее было оправдаться Цезарю. Если Красса спасло его огромное богатство, то едва ли Цезаря могли спасти его огромные долги (кстати, это обстоятельство может послужить косвенным доводом в пользу участия Цезаря в заговоре). А для некоторых представлялся весьма удобный случай свести и личные счеты с Цезарем²³. Его положение осложнялось тем, с.77 что «Веттий обещал еще и его собственноручную расписку, данную Катилине. Цезарь буквально вымолил свидетельство Цицерона, что он добровольно сообщил тому о заговоре»²⁴. А ведь это не отрицает, а, напротив, предполагает участие Цезаря в заговоре. Даже Саллюстий, в сущности, признает, что Цезарь был спасен благодаря Цицерону²⁵.

В любом случае, Цезарь извлек из исхода заговора Катилины серьезные уроки. Заговор, да еще в центре государства, где правящая группировка была достаточна сильна, не имел шансов на успех. В конце концов Катилина с оружием в руках решил бросить вызов сенату, но было уже поздно. В ожесточенной битве при Пистории войско катилинариев вместе с вождем было полностью уничтожено. Флор завершает повествование о заговоре патетическим восклицанием (впрочем, наполовину списанным с Саллюстия): «Катилина был найден далеко от своих, среди вражеских трупов — прекрасная смерть, если бы так он пал за отечество!»²⁶.

После неудачи заговора Катилины Цезарь показал себя незаурядным мастером политического компромисса. Первый триумвират оказался возможным потому, что ни один из его участников не был достаточно сильным для самостоятельного давления на правительство. «Цезарь хотел приобрести положение, Красс — усилиться, а Помпей — удержать стремящихся и уравновесить их силы, чтобы затем самому легко захватить власть»²⁷. Трудно сказать, какие перспективы видел Цезарь для себя в то время. Однако, по словам Плутарха, уже тогда «он с надеждой вступил на тот путь, который привел римлян к монархии (εἰς μοναρχίαν)»²⁸. А триумвират мог непосредственно предоставить ему «высшую власть, войско, качественно новую войну, где могла бы просиять его доблесть»²⁹.

В 59 г. до н. э. Цезарь стал консулом, правда, в «содружестве» с Марком Кальпурнием Бибулом³⁰. Консулат Цезаря был настолько деспотичным, что Цицерон, как сообщает Светоний, писал: «Цезарь в консулате утверждает царскую власть, о которой думал эдилом»³¹. Остряки в Риме датировали с.78 деловые документы «консулами Юлием и Цезарем»³². Но эта власть Цезаря была иллюзорной и полностью зависела от прочности триумвирата. Для достижения же реальной власти была необходима поддержка, причем постоянная, крупной общественно-политической силы. Римский плебс, вполне заслуживший предсмертное проклятие Гая Гракха, достаточно доказал свою непригодность для этой роли. Впрочем, Цезарь не был намерен терять и этого, пусть ненадежного, союзника и умело поддерживал свою популярность³³. Вербовал Цезарь своих сторонников в Риме и среди имущих слоев, широко используя подкуп в различных формах³⁴. Однако главная тяжесть подготовки борьбы за власть должна была пасть не на Рим и не на Италию. Затянувшаяся на долгие годы война с Серторием показала, какими возможностями располагает мятежный полководец, имеющий в своем распоряжении богатую провинцию. Трудно допустить, чтобы Цезарь в 59 г. до н. э. не учитывал этого.

Триумвиры провели в народном собрании закон Ватиния, по которому за Цезарем, по окончании его консулата, утверждались на пятилетие Цизальпинская Галлия с Иллириком и три легиона³⁵. Сенат, вначале саботировавший lex Vatinia de provinciis Caesaris, затем утвердил его и добавил Цезарю Трансальпийскую Галлию с одним легионом³⁶. По словам Светония, этот Senatus consultum был продиктован страхом перед тем, что, в случае отказа сената, и Косматую Галлию даст народ³⁷. Красс и Помпей, столь предупредительно выполняя желания Цезаря, стремились устранить его из политической жизни Рима. «Ему... определили командование войском и Галлию, надеясь запереть его там, словно в крепости, и спокойно разделить между собой все остальное, оставив Цезарю поменьше власти»³⁸. Но Цезаря отнюдь не устраивала подобная роль. Галлия представляла возможность для действий крупного масштаба, не зря именно в Gallia Transalpina пытался прорваться с войсками Катилина³⁹.

с.79 Цизальпинская Галлия, будучи римской провинцией, господствовала над Италией в экономическом отношении⁴⁰. За Альпы римские войска вторгались не раз, впрочем до Цезаря без особых успехов⁴¹. Однако Нарбонская Галлия могла стать удобным плацдармом для агрессии против Галлии свободной, где насчитывалось множество враждующих между собой племен и племенных союзов. Завоевание Галлии диктовалось в первую очередь потребностями рабовладельческого Рима. Было бы непростительным упрощением видеть в Галлии только огромный полигон для военных упражнений Цезаря.

Lex Vatinia de provinciis Caesaris «дал Цезарю право назначать легатов, и притом преторского ранга, по собственному выбору, без согласования с сенатом»⁴². Любопытно, что стать легатом Цезаря намеревался М. Туллий Цицерон, которому тогда угрожал суд за незаконную казнь катилинариев⁴³.

Четырех легионов, поступивших под начало Цезаря, было явно недостаточно для большой войны, хотя бы эти легионы были и «отборными»⁴⁴, «полными»⁴⁵. Надо сказать, что даже четыре легиона — это значительная концентрация военных сил в руках одного лица. Всего в это время в римских провинциях, по подсчетам Р. Смита, стояло четырнадцать легионов⁴⁶.

Но главным было то, что «в своем собственном войске Цезарь пока что был только одним из новых, так часто сменявшихся вождей. Настоящей связи у войска и его вождя еще не было и быть не могло»⁴⁷. Эта связь в тех условиях могла возникнуть лишь в ходе победоносной войны против варваров, диктовавшейся, как мы отмечали выше, потребностями рабовладельческого государства. Цезарь, как обладатель военного империума, мог вести такую войну⁴⁸. Правда, закон предусматривал, что полководец «не мог объявить войну ни одному государству без расторжения существующего с этим государством договора»⁴⁹. Но Цезарь всегда руководствовался с.80 соображениями своей выгоды, а не нормами права. Найти же повод для войны не было труда.

Большинство методов, применявшихся Цезарем для завоевания верности войска, было старо, как римская армия. По словам Н. А. Машкина, «преданность и дисциплина в армии достигались убеждениями, устрашениями, обещаниями, подарками и строгими наказаниями»⁵⁰. Однако — и в этом заключался талант Цезаря — применение этих методов было принципиально новым. На первом месте, несомненно, стояло то, что спустя два с половиной века великолепно выразил Септимий Север: обогащение солдат. В «Записках о Галльской войне» Цезарь старается не упоминать о «материальной стороне дела», будто солдаты могли быть удовлетворены лишь похвалами полководца. Так, он говорит о поощрении отличившегося легиона Квинта Цицерона: «Он (Цезарь. — В. П.) очень хвалил Цицерона и легион за его заслуги, отдельно обратился к каждому центуриону и военному трибуну, отменная доблесть которых была засвидетельствована Цицероном»⁵¹. Более определенно выражается автор VIII книги «Записок» (считается, что эта книга написана Авлом Гирцием⁵²): «Цезарь обещал воинам за такие труд