Война и понятие справедливости у греков в эпоху эллинизма

с.23

Вой­на как исто­ри­че­ский фено­мен слож­на и мно­го­гран­на: она име­ет поли­ти­че­ские, соци­аль­ные, эко­но­ми­че­ские, рели­ги­оз­ные и дру­гие сто­ро­ны. Но во все вре­ме­на вой­на вос­при­ни­ма­лась в кон­тек­сте фун­да­мен­таль­ных нрав­ст­вен­ных цен­но­стей чело­ве­ка, полу­чая поло­жи­тель­ную или отри­ца­тель­ную оцен­ку. Имен­но этот аспект при­ме­ни­тель­но к гре­кам элли­ни­сти­че­ской эпо­хи состав­ля­ет пред­мет ста­тьи*, клю­че­вы­ми поня­ти­я­ми кото­рой наряду с Вой­ной явля­ют­ся Сила, Мир и Спра­вед­ли­вость.

Вой­на и Сила. Вой­на — это наси­лие, вой­на — это гос­под­ство Силы. Глу­бо­ко пра­ва Симо­на Вейль, когда цен­траль­ной темой «Или­а­ды» Гоме­ра назы­ва­ет не вой­ну, а Силу. Сила под­чи­ня­ет себе чело­ве­ка, перед ней плоть чело­ве­ка сжи­ма­ет­ся и цепе­не­ет. «Сила есть некий фено­мен, кото­рый пре­вра­ща­ет в пред­мет, в “вещь” каж­до­го, кто ока­зы­ва­ет­ся в поле ее дей­ст­вия. Того же, кто попа­да­ет под удар, она пре­вра­ща­ет в вещь бук­валь­но: был чело­век, остал­ся труп»¹.

Элли­ни­сти­че­ская исто­рия пол­на кар­тин, изо­бра­жаю­щих смер­то­нос­ные бит­вы, гибель людей. Повест­вуя о сра­же­нии при Кинос­ке­фа­лах, Поли­бий рису­ет ярость, с кото­рой рим­ляне пре­сле­ду­ют убе­гаю­щих македо­нян и уби­ва­ют их, так что с.24 пол­ко­во­дец Тит Квинк­ций Фла­ми­нин, «воз­на­ме­рив­шись поща­дить оце­пе­нев­ших от стра­ха людей», дол­жен был удер­жи­вать сво­их вои­нов на месте (Po­lyb. 18. 26). Итог бит­вы в Фес­са­лии страш­ный: рим­лян пало до семи­сот чело­век, македо­нян до вось­ми тысяч, и не мень­ше пяти тысяч было взя­то в плен! (Po­lyb. 18. 27. 6, cf.: Liv. 33. 9. 8—10. 7)². Совре­мен­ник это­го собы­тия Алкей Мес­сен­ский отклик­нул­ся на тра­гедию эпи­грам­мой:

Сила, кото­рая уби­ва­ет, — при­ми­тив­ная, гру­бая фор­ма силы. Раз­но­об­раз­на дру­гая сила, кото­рая спо­соб­на обра­тить в вещь чело­ве­ка, еще живу­ще­го. Чело­век живет, наде­лен душой, но он — уже вещь! Раб­ство — фено­мен, делаю­щий людей пред­ме­та­ми. Вой­на — ору­жие, с помо­щью кото­ро­го Сила и пре­вра­ща­ет людей в рабов³. И совсем неслу­чай­но вой­на со вре­мен клас­си­че­ской антич­но­сти ста­но­вит­ся важ­ней­шим источ­ни­ком раб­ства в Гре­ции⁴. «Немно­гие, если их обо­д­рить, воз­вра­ща­ют­ся сно­ва к жиз­ни. Дру­гие же, горе­мы­ки, не уми­рая, до кон­ца сво­их дней оста­ют­ся вещью. Нет для них воль­но­го про­стран­ства, неиз­ведан­ной доро­ги. Они боль­ше не спо­соб­ны ни ода­рять людей от щед­рот сво­его серд­ца, ни при­ни­мать щед­роты, пред­ла­гае­мые дру­ги­ми. Внешне их жизнь не кажет­ся более суро­вой, чем у дру­гих; и необя­за­тель­но им нахо­дить­ся на низ­кой обще­ст­вен­ной сту­пе­ни, не в этом дело, про­сто они уже иная поро­да людей — ком­про­мисс меж­ду чело­ве­ком и тру­пом»⁵.

Как без­жа­лост­но Сила давит сла­бых, так же без­жа­лост­но она опья­ня­ет и мутит разум тех, кто ею обла­да­ет или дума­ет, что обла­да­ет. Никто не избе­жит уча­сти когда-нибудь под­чи­нить­ся Силе⁶.

с.25

И ока­зы­ва­ет­ся, что доб­лесть, отва­га героя опре­де­ля­ют его успех и про­цве­та­ние мень­ше, чем Судь­ба, кото­рая сле­па⁷:

Гото­вясь к бит­ве, Гек­тор успо­ка­и­ва­ет Анд­ро­ма­ху, гово­ря, что избе­жать Судь­бы не дано нико­му:

Но чаще Судь­ба уста­нав­ли­ва­ет спра­вед­ли­вость: она кара­ет тех, кто под­нял меч, мечом же⁸. Задол­го до Еван­ге­лия гре­ки зна­ли этот закон, он сфор­му­ли­ро­ван Гоме­ром еще в «Илиа­де».

Поли­бий пони­мал это как никто дру­гой. Один из глав­ных геро­ев его повест­во­ва­ния, царь Филипп V, наде­лен огром­ной силой, пото­му что опи­ра­ет­ся он на мощь Македон­ской дер­жа­вы. Одна­ко часто царь посту­па­ет так, как буд­то вокруг него нико­го нет⁹. Он дви­жет­ся в среде, не ока­зы­ваю­щей ему ника­ко­го сопро­тив­ле­ния, не обла­даю­щей свой­ст­вом, кото­рое с.26 отли­ча­ет чело­ве­че­ский мир от мира при­ро­ды, — спо­соб­но­стью порож­дать меж­ду поры­вом к дей­ст­вию и самим дей­ст­ви­ем малень­кий интер­вал, в кото­ром может поме­стить­ся мысль. А там, где нет мыс­ли, не может быть места спра­вед­ли­во­сти и бла­го­ра­зу­мию¹⁰. Не пото­му ли Филипп так жесток и без­рас­суден? Он пере­се­ля­ет македо­нян с жена­ми и детьми из при­мор­ских горо­дов в Пео­нию, ото­рвав людей от род­но­го оча­га и вверг­нув всю стра­ну в пучи­ну скор­би и смя­те­ния (Po­lyb. 23. 10. 4—6). Он заклю­ча­ет под стра­жу детей загуб­лен­ных им же знат­ных македо­нян (23. 10. 8—11).

И вот Судь­ба возда­ет долж­ное Филип­пу V за все им соде­ян­ное: над царем и всей Македо­ни­ей раз­ра­зи­лись ужас­ные бед­ст­вия: «Как буд­то наста­ло вре­мя, когда Судь­ба реши­ла пока­рать Филип­па за все бес­чин­ства и зло­де­я­ния, совер­шен­ные им преж­де, ради это­го нис­по­сла­ла на него гнев­ных богинь каз­ни и воз­мездия за несчаст­ные жерт­вы; тени загуб­лен­ных неот­ступ­но пре­сле­до­ва­ли его день и ночь до послед­не­го изды­ха­ния, и вся­кий мог убедить­ся в спра­вед­ли­во­сти изре­че­ния, что есть око прав­ды, и нам, смерт­ным, над­ле­жит памя­то­вать о том непре­стан­но» (Po­lyb. 23. 10. 2—3. Пер. Ф. Мищен­ко).

Поли­бий изо­бра­жа­ет Филип­па как героя гре­че­ской тра­гедии: царь, кажет­ся, сво­и­ми рука­ми раз­ру­ша­ет бла­го­по­лу­чие соб­ст­вен­но­го дома, и помо­га­ет ему в этом Судь­ба¹¹. Как буд­то сбы­ва­ет­ся дра­ма­ти­че­ское про­ро­че­ство о кру­ше­нии Македо­нии, сде­лан­ное Демет­ри­ем Фалер­ским задол­го до это­го собы­тия (см.: Po­lyb. 29. 21). Дина­стия Филип­па ока­за­лась уни­что­жен­ной (Po­lyb. 23. 10—11; cf.: Liv. 40. 3. 3 sq.) в нака­за­ние македон­ско­му царю за его заго­вор с Антиохом III Сирий­ским про­тив невин­но­го маль­чи­ка — царя Пто­ле­мея V Эпи­фа­на (ср.: Po­lyb. 15. 20. 5—8): Филипп допу­стил убий­ство одно­го из сво­их сыно­вей, Демет­рия, а пора­же­ние дру­го­го его сына, Пер­сея, в войне с рим­ля­на­ми при­ве­ло к спа­се­нию Егип­та (ср.: Po­lyb. 15. 20. 5—8; 29. 27. 11—12)¹². Каза­лось, «какое-то боже­ство выжида­ло ста­ро­сти Филип­па, чтобы обру­шить­ся на него сво­им гне­вом за соде­ян­ные в преж­ней жиз­ни пре­ступ­ле­ния» (Po­lyb. 23. 10. 14. Пер. Ф. Мищен­ко).

с.27 Пола­га­ясь на мощь ору­жия, силь­ные не дога­ды­ва­ют­ся, что насту­пит вре­мя, когда послед­ст­вия их дей­ст­вий падут на них самих. Те, кому судь­бой отпу­ще­на Сила, гиб­нут отто­го, что слиш­ком пола­га­лись на Силу. Кара под име­нем Неме­зиды, «гро­зы для людей земно­род­ных» (He­siod. Theog. 223), встре­ча­ет­ся не толь­ко в гре­че­ском эпо­се или тра­гедии, у Сокра­та или Пла­то­на, мы нахо­дим ее и у гре­че­ских авто­ров элли­ни­сти­че­ской эпо­хи: идея воз­мездия извест­на везде, куда про­ни­кал элли­низм¹³.

Искус­ство вой­ны — не что иное, как спо­соб­ность вызвать в душах людей пере­рож­де­ние, ведь чело­век, одер­жи­мый Аре­сом, пре­вра­ща­ет­ся в вещь, и чело­ве­че­ское сло­во уже не име­ет над ним ника­кой вла­сти, так же, как и над без­душ­ной мате­ри­ей. В этом смыс­ле заво­е­ва­ние земель и богатств, уни­что­же­ние про­тив­ни­ка — это лишь сред­ство, а не цель вой­ны. Ее насто­я­щая цель — это души вою­ю­щих, ее основ­ная зада­ча — пре­вра­тить чело­ве­ка в камень. И спа­сти от это­го может лишь нечто подоб­ное чуду. Это — спра­вед­ли­вость и любовь¹⁴.

Не под­да­вать­ся нена­ви­сти к вра­гу и пре­зре­нию к бед­ст­ву­ю­ще­му, пони­мать нище­ту и нуж­ды чело­ве­ка — вот важ­ней­шие усло­вия спра­вед­ли­во­сти и люб­ви¹⁵. Это свой­ст­вен­но гре­кам вооб­ще, это мы нахо­дим у Поли­бия.

Когда гре­че­ский исто­рик пишет о собы­ти­ях каза­лось бы дале­кой от него вой­ны наем­ни­ков про­тив пуний­цев, его повест­во­ва­ние окра­ше­но сочув­ст­ви­ем и состра­да­ни­ем к бед­ст­ви­ям «вар­ва­ров». Он сооб­ща­ет, напри­мер, как один из пред­во­ди­те­лей вос­став­ших в Кар­фа­гене наем­ни­ков, бег­лый рим­ский раб Спен­дий жесто­ко рас­пра­вил­ся со сво­и­ми про­тив­ни­ка­ми: он при­ка­зал выве­сти за вал кар­фа­ге­ня­ни­на Гес­ко­на и око­ло семи­сот его сото­ва­ри­щей и для нача­ла отсечь им руки. Наем­ни­ки нача­ли казнь с Гес­ко­на, «того само­го, кото­ро­го неза­дол­го перед тем они пред­по­чи­та­ли всем кар­фа­ге­ня­нам, вели­ча­ли сво­им бла­го­де­те­лем, и кото­ро­му дове­ри­ли реше­ние спор­но­го дела. По отсе­че­нии рук несчаст­ным отре­за­ли носы и уши; изу­ве­чен­ным пере­би­ли голе­ни и зажи­во еще бро­си­ли в какую-то кана­ву» (Po­lyb. 1. 80. 11—13. Пер. Ф. Мищен­ко). Та наме­рен­ная сдер­жан­ность, с кото­рой Поли­бий опи­сы­ва­ет это ужас­ное собы­тие, не может все же скрыть сочув­ст­вия, с кото­рым исто­рик отно­сит­ся к несчаст­ным.

Так же и гре­ки, видя, что рим­ляне все суро­вее отно­сят­ся с.28 к Евме­ну, боль­шим сочув­ст­ви­ем про­ни­ка­лись к пер­гам­ско­му царю, ведь, как гово­рит Поли­бий, по самой при­ро­де чело­век все­гда сочув­ст­ву­ет оби­жен­но­му — τῷ θλι­βομέ­νῳ τὴν εὔνοιαν προ­σνε­μόν­των (Po­lyb. 31. 10a). По дру­го­му пово­ду исто­рик выска­зы­ва­ет сход­ную мысль: «…Жалость посто­рон­них людей есть цен­ный дар для неспра­вед­ли­во оби­жен­ных, и пото­му неред­ко мож­но видеть, как с пере­ме­ною настро­е­ния в наро­де меня­ет­ся судь­ба людей, как сами победи­те­ли рас­ка­и­ва­ют­ся и смяг­ча­ют чрез­мер­ные бед­ст­вия побеж­ден­ных» (Po­lyb. 38. 5. 2. Пер. Ф. Мищен­ко).

Как не вспом­нить здесь стро­ки заклю­чи­тель­ной пес­ни «Или­а­ды», повест­ву­ю­щие о встре­че победи­те­ля и побеж­ден­но­го, Ахил­ле­са и При­а­ма?

Вой­на и мир. Выдаю­щи­е­ся гре­че­ские тра­ги­ки и исто­ри­ки клас­си­че­ской эпо­хи, кажет­ся, еди­ны в пони­ма­нии той общей для мно­гих гре­ков мыс­ли, что Мир пред­по­чти­тель­нее вой­ны¹⁶. Еври­пид, напри­мер, в тра­гедии «Про­си­тель­ни­цы» гово­рит об этом вполне опре­де­лен­но:

с.29 Мир как про­тив­ник наси­лия видит­ся тра­ги­ку гораздо более полез­ным, неже­ли вой­на.

Фукидид так­же выска­зы­ва­ет­ся о пред­по­чти­тель­но­сти мира, хотя осо­бо под­чер­ки­ва­ет дру­гой, нрав­ст­вен­ный аспект этой про­бле­мы: «Во вре­мя мира и про­цве­та­ния как государ­ство, так и част­ные лица в сво­их поступ­ках руко­во­дят­ся луч­ши­ми моти­ва­ми, пото­му что не свя­за­ны усло­ви­я­ми, лишаю­щи­ми их сво­бо­ды дей­ст­вий. Напро­тив, вой­на, учи­тель наси­лия, лишив людей при­выч­но­го жиз­нен­но­го укла­да, соот­вет­ст­вен­ным обра­зом настра­и­ва­ет помыс­лы и устрем­ле­ния боль­шин­ства людей и в повсе­днев­ной жиз­ни» (Thuc. 3. 82. 2. Пер. Г. Стра­та­нов­ско­го).

В уста «вар­ва­ра» Кре­за Геро­дот вкла­ды­ва­ет весь­ма важ­ную для него, гре­ка, мысль о том, что «нет нико­го столь нерас­суди­тель­но­го, чтобы пред­по­честь вой­ну миру: во вре­мя мира сыно­вья хоро­нят отцов, во вре­мя вой­ны отцы хоро­нят сыно­вей. Но так угод­но было богам» (He­rod. 1. 87. Пер. Ф. Мищен­ко).

Этот вопрос не остал­ся без вни­ма­ния и в гре­че­ской комедии¹⁷. Не слу­чай­но, что одно из сочи­не­ний Ари­сто­фа­на назы­ва­ет­ся Εἰρ^