Г. Г. Майоров

Цицерон как философ

Марк Туллий Цицерон. Философские трактаты. М., «Наука», 1985. С. 5—59.

с.5 Два тыся­че­ле­тия отде­ля­ют нас от того вре­ме­ни, когда жил и тво­рил Цице­рон. Но и сего­дня имя вели­ко­го ора­то­ра и тео­ре­ти­ка крас­но­ре­чия, авто­ра «веррин», «кати­ли­на­рий» и «филип­пик» извест­но каж­до­му. Лите­ра­ту­ра, посвя­щен­ная Цице­ро­ну, поис­ти­не необо­зри­ма. И все же в этом море лите­ра­ту­ры не най­дет­ся ни одно­го иссле­до­ва­ния, даю­ще­го доста­точ­но пол­ное пред­став­ле­ние о всех сто­ро­нах его дея­тель­но­сти, вклю­чая такую важ­ную сто­ро­ну, как фило­соф­ское твор­че­ство. А ведь Цице­рон-фило­соф сыг­рал в исто­рии почти столь же зна­чи­тель­ную роль, как и Цице­рон-ритор. Доста­точ­но напом­нить, что сами рим­ляне счи­та­ли его пер­вым, и неред­ко глав­ным, сво­им учи­те­лем в обла­сти фило­со­фии. С идей­ным наследи­ем Цице­ро­на проч­но свя­за­на латин­ская хри­сти­ан­ская мысль эпо­хи пат­ри­сти­ки. Ему под­ра­жал Лак­тан­ций; Амвро­сий при­спо­со­бил его трак­тат «Об обя­зан­но­стях» к сво­е­му нрав­ст­вен­но-соци­аль­но­му уче­нию; Иеро­ним сето­вал, что, даже дой­дя до выс­ших сту­пе­ней мона­ше­ской аске­зы, он не иско­ре­нил в себе дух «цице­ро­ни­а­ни­на»; а круп­ней­ший мыс­ли­тель пат­ри­сти­ки Авгу­стин чер­пал из сочи­не­ний Цице­ро­на едва ли не боль­шую часть сво­ей фило­соф­ской эруди­ции и счи­тал Тул­лия тем, «кем фило­со­фия на латин­ском язы­ке была нача­та и закон­че­на»1.

Асси­ми­ля­ция идей Цице­ро­на рим­ски­ми отца­ми церк­ви сде­ла­ла воз­мож­ным тер­пи­мое к ним отно­ше­ние в сред­ние века. Во вся­ком слу­чае, неко­то­рые его фило­соф­ские сочи­не­ния вхо­ди­ли в круг тех немно­гих книг антич­ных авто­ров, кото­рые ста­ра­тель­но пере­пи­сы­ва­лись мона­ха­ми в про­дол­же­ние все­го сред­не­ве­ко­вья, бла­го­да­ря чему они и дошли до нас в срав­ни­тель­но непло­хой сохран­но­сти. А что ска­зать об эпо­хе Воз­рож­де­ния! Раз­ве фило­со­фию Ренес­сан­са мы начи­на­ем не с Пет­рар­ки? И раз­ве Пет­рар­ка-фило­соф не начи­на­ет­ся с воз­рож­де­ния цице­ро­нов­ской идеи «hu­ma­ni­tas» — чело­веч­но­сти, гуман­но­сти, гума­низ­ма? Не слу­чай­но имен­но Пет­рар­ке при­над­ле­жит заслу­га откры­тия утра­чен­ной было с.6 пере­пис­ки Цице­ро­на с Атти­ком и Бру­том. За Пет­рар­кой идут Вал­ла, Поли­ци­а­но, Макиа­вел­ли, Эразм, Бэкон и бес­чис­лен­ные дру­гие ренес­санс­ные почи­та­те­ли «боже­ст­вен­но­го Тул­лия», видев­шие в Цице­роне обра­зец сочи­ни­те­ля, у кото­ро­го широта фило­соф­ской эруди­ции счаст­ли­во соче­та­лась с удо­бо­по­нят­но­стью и изя­ще­ст­вом сло­га. Этот фило­соф­ский слог Цице­ро­на был сде­лан гума­ни­ста­ми надеж­ным оруди­ем борь­бы с «вар­вар­ским», как тогда гово­ри­ли, сти­лем схо­ла­сти­ки. Сугу­бо свет­ский и анти­дог­ма­ти­че­ский харак­тер его фило­со­фии нахо­дил самый живой отклик в гума­ни­сти­че­ском сво­бо­до­мыс­лии.

Но вли­я­ние идей Цице­ро­на не пре­кра­ща­ет­ся и в после­дую­щие века, и — что пока­за­тель­но — осо­бым поче­том они поль­зо­ва­лись в эпо­ху Про­све­ще­ния и Вели­кой фран­цуз­ской рево­лю­ции, т. е. в эпо­ху, про­све­ти­тель­ские и рес­пуб­ли­кан­ские иде­а­лы кото­рой были во мно­гом созвуч­ны иде­а­лам само­го Тул­лия. Как и гума­ни­стам Ренес­сан­са, идео­ло­гам Про­све­ще­ния импо­ни­ро­ва­ло Цице­ро­но­во стрем­ле­ние соеди­нить муд­рость с кра­сотой и поль­зой и создать «попу­ляр­ную» — понят­ную всем обра­зо­ван­ным людям, — «крас­но­ре­чи­вую» и при­ме­ни­мую на прак­ти­ке — фило­со­фию. Вме­сте с тем по мере выдви­же­ния новых гран­ди­оз­ных спе­ку­ля­тив­ных систем, подоб­ных уче­ни­ям Декар­та, Спи­но­зы и Лейб­ни­ца, «попу­ляр­ная» фило­со­фия Цице­ро­на ста­но­ви­лась все менее при­вле­ка­тель­ной для фило­со­фов-про­фес­сио­на­лов. В срав­не­нии с тео­ре­ти­че­ской стро­го­стью и мета­фи­зи­че­ской углуб­лен­но­стью этих уче­ний, а тем более воз­ник­ших позд­нее уче­ний клас­си­че­ско­го немец­ко­го иде­а­лиз­ма фило­со­фия Цице­ро­на вос­при­ни­ма­лась как раз­вле­ка­тель­ная бел­ле­три­сти­ка. С дру­гой сто­ро­ны, рас­ши­ре­ние исто­ри­ко-фило­соф­ско­го кру­го­зо­ра, поз­во­лив­шее в кон­це кон­цов по досто­ин­ству оце­нить зна­че­ние вели­ких антич­ных систем Демо­кри­та, Пла­то­на и Ари­сто­те­ля, а так­же уче­ний основ­ных элли­ни­сти­че­ских школ, опять же ста­ви­ло Цице­ро­на в невы­год­ное поло­же­ние. Сопо­став­ле­ние его с гре­че­ски­ми кори­фе­я­ми при­во­ди­ло иссле­до­ва­те­лей к выво­ду о сугу­бой под­ра­жа­тель­но­сти и эклек­тич­но­сти его фило­со­фии. Роко­вую роль в паде­нии репу­та­ции Цице­ро­на в XIX в. сыг­ра­ли два извест­ных немец­ких исто­ри­ка — Момм­зен и Дру­манн, пред­ста­вив­шие его в сво­их «Исто­ри­ях Рима». в самом дур­ном све­те и как поли­ти­че­ско­го дея­те­ля, и как мыс­ли­те­ля. Т. Момм­зен видел в сочи­не­ни­ях Цице­ро­на толь­ко упраж­не­ния «фелье­то­ни­ста и адво­ка­та». Под вли­я­ни­ем подоб­ной гипер­кри­ти­ки рус­ский био­граф с.7 Цице­ро­на Е. Орлов гово­рил о нем, что «он не дал ни одной мыс­ли, кото­рая обо­га­ти­ла бы сум­му наших идей»2. Такие оцен­ки вооб­ще типич­ны для про­шло­го века.

Прав­да, фран­цуз­ский исто­рик Г. Буа­сье, автор вели­ко­леп­но напи­сан­ной моно­гра­фии «Цице­рон и его дру­зья», счи­тал Цице­ро­на родо­на­чаль­ни­ком новой, спе­ци­фи­че­ски рим­ской фило­со­фии с ее ори­ен­та­ци­ей на прак­тич­ность и рацио­наль­ность, пола­гая, что наро­ды Запа­да толь­ко через ее посред­ство смог­ли потом вос­при­нять фило­со­фию гре­че­скую3. Позд­нее взгляд на Цице­ро­на как на учи­те­ля Запа­да подроб­но раз­вил выдаю­щий­ся пред­ста­ви­тель рус­ской шко­лы клас­си­че­ской фило­ло­гии Ф. Зелин­ский в рабо­те «Цице­рон в ходе веков», издан­ной на немец­ком язы­ке4. Дру­гой пред­ста­ви­тель той же шко­лы — М. Покров­ский харак­те­ри­зо­вал Цице­ро­на как «одно­го из круп­ней­ших рим­ских и евро­пей­ских гума­ни­стов-про­све­ти­те­лей»5. Так что стрем­ле­ние по досто­ин­ству оце­нить Цице­ро­на име­ло место и в тот пери­од, когда в отно­ся­щей­ся к рим­ской эпо­хе исто­рио­гра­фии почти без­раздель­но гос­под­ст­во­ва­ли мне­ния Момм­зе­на. В более близ­кие к нам вре­ме­на это стрем­ле­ние нашло свое выра­же­ние в двух работах, име­ю­щих одно и то же назва­ние «Цице­рон и его вре­мя», — италь­ян­ско­го исто­ри­ка Э. Чаче­ри6 и совет­ско­го уче­но­го С. Л. Утчен­ко. Каса­ясь вопро­са об исто­ри­че­ской роли фило­соф­ско­го твор­че­ства Цице­ро­на, Утчен­ко спра­вед­ли­во отме­ча­ет, что глав­ной заслу­гой Цице­ро­на как мыс­ли­те­ля сле­ду­ет счи­тать не то, что он попу­ляр­но изло­жил рим­ля­нам гре­че­скую фило­со­фию и при­вил им вкус к фило­со­фии вооб­ще, и даже не то, что он создал латин­скую науч­но-фило­соф­скую тер­ми­но­ло­гию, кото­рой евро­пей­цы поль­зу­ют­ся и теперь, а то, что он осу­ще­ст­вил созна­тель­ный и целе­на­прав­лен­ный син­тез идей гре­че­ской фило­со­фии, «на осно­ве извле­че­ний и отбо­ра все­го, по его мне­нию, наи­бо­лее при­ем­ле­мо­го» для здра­во­го смыс­ла рим­лян7.

В кни­ге Утчен­ко спе­ци­аль­но не ста­вит­ся зада­ча ана­ли­за фило­со­фии Цице­ро­на, но спра­вед­ли­во­сти ради отме­тим, что имен­но в ней впер­вые в нашей лите­ра­ту­ре дает­ся крат­кая с.8 и, как пра­ви­ло, доволь­но точ­ная харак­те­ри­сти­ка почти всех его фило­соф­ских про­из­веде­ний.

Так оце­ни­ва­ли фило­со­фию Цице­ро­на исто­ри­ки и фило­ло­ги. Что же каса­ет­ся самих фило­со­фов, то при­хо­дит­ся с сожа­ле­ни­ем кон­ста­ти­ро­вать, что в послед­ние два века те из них, кто писа­ли общие работы по исто­рии антич­ной фило­со­фии, к Цице­ро­ну оста­ва­лись более или менее рав­но­душ­ны. Это отно­сит­ся даже к скру­пу­лез­но­му Цел­ле­ру, кото­рый, пожа­луй, был настоль­ко же пре­дан гре­кам, насколь­ко рав­но­ду­шен к рим­ля­нам. Проч­но закре­пив­ша­я­ся за Цице­ро­ном сла­ва эклек­ти­ка и попу­ля­ри­за­то­ра пога­си­ла инте­рес к нему круп­ней­ших исто­ри­ков фило­со­фии. Работа по изу­че­нию его фило­соф­ско­го наследия пере­шла в руки более узких спе­ци­а­ли­стов. Из луч­ших назо­вем двух совре­мен­ных: Г. Хан­та, авто­ра кни­ги «Гума­низм Цице­ро­на»8, и В. Зюс­са, выпу­стив­ше­го моно­гра­фию «Цице­рон. Введе­ние в его фило­соф­ские сочи­не­ния»9. Обе кни­ги стро­ят­ся по прин­ци­пу после­до­ва­тель­но­го ана­ли­за глав­ных фило­соф­ских про­из­веде­ний Цице­ро­на с выяв­ле­ни­ем их «ори­ги­наль­но­го», соб­ст­вен­но цице­ро­нов­ско­го и соб­ст­вен­но рим­ско­го содер­жа­ния. Боль­шое вни­ма­ние уде­ле­но здесь и роли Цице­ро­на в пере­да­че фило­соф­ских идей древ­но­сти после­дую­щим поко­ле­ни­ям, и его зна­че­нию в фор­ми­ро­ва­нии евро­пей­ско­го гума­низ­ма. «Попу­ляр­ная» фило­со­фия Цице­ро­на трак­ту­ет­ся в обе­их кни­гах уже отнюдь не как упро­щен­ная и раз­вле­ка­тель­ная, а как дости­гаю­щая глу­бо­ко­го пони­ма­ния в серд­цах и умах мно­гих людей, как такая фило­со­фия, кото­рая чуж­да напы­щен­но­сти и изощ­рен­но­сти и кото­рая обра­ща­ет­ся к чело­ве­ку в про­стых, но очень выра­зи­тель­ных сло­вах, увле­кая его к муд­ро­сти не толь­ко сво­им содер­жа­ни­ем, но и пре­крас­ной худо­же­ст­вен­ной фор­мой. Имен­но о такой «истин­ной» попу­ляр­но­сти фило­со­фии Цице­ро­на гово­рил в свое вре­мя Имма­ну­ил Кант, когда писал: «Чтобы научить­ся истин­ной попу­ляр­но­сти, нуж­но читать древ­них, напри­мер фило­соф­ские сочи­не­ния Цице­ро­на… Ибо истин­ная попу­ляр­ность тре­бу­ет боль­шо­го прак­ти­че­ско­го зна­ния мира и людей, их поня­тий, вку­са и склон­но­стей, на что нуж­но посто­ян­но обра­щать вни­ма­ние при изло­же­нии и даже в выбо­ре умест­ных, при­год­ных для попу­ля­ри­за­ции выра­же­ний. Такое нис­хож­де­ние до сте­пе­ни с.9 пони­ма­ния пуб­ли­ки и обыч­ных выра­же­ний, при кото­ром не упус­ка­ет­ся схо­ла­сти­че­ское совер­шен­ство… есть и на самом деле вели­кое и ред­кое совер­шен­ство, зна­ме­ну­ю­щее боль­шое про­ник­но­ве­ние в нау­ку»10. Из этих слов Кан­та ста­но­вит­ся ясным, что сле­ду­ет не упре­кать Цице­ро­на за тако­го рода попу­ляр­ность его фило­со­фии, а ско­рее ста­рать­ся рас­крыть сек­рет этой уди­ви­тель­ной попу­ляр­но­сти. Отрад­но отме­тить, что исто­ри­ко-фило­соф­ская кри­ти­ка послед­них деся­ти­ле­тий как раз и дей­ст­ву­ет в этом направ­ле­нии, при­ме­ром чему слу­жат упо­мя­ну­тые работы Хан­та и Зюс­са.

Име­ет­ся так­же тен­ден­ция по-ново­му оце­нить эклек­тизм Цице­ро­на. Если рань­ше при­ме­ни­тель­но к Цице­ро­ну в этот тер­мин вкла­ды­ва­ли пре­иму­ще­ст­вен­но отри­ца­тель­ное, обыч­ное, зна­че­ние некри­ти­че­ско­го и бес­прин­цип­но­го соеди­не­ния в одном уче­нии раз­но­род­ных идей, заим­ст­во­ван­ных из слу­чай­ных источ­ни­ков, то теперь в его эклек­тиз­ме все чаще усмат­ри­ва­ют гран­ди­оз­ную попыт­ку создать на новой соци­аль­но-исто­ри­че­ской осно­ве свое­обыч­ную рим­скую фило­со­фию, свое­об­ра­зие кото­рой заклю­ча­лось бы в ее уни­вер­саль­но­сти и одно­вре­мен­но в ее пар­ти­ку­ляр­но­сти, т. е. фило­со­фию, соот­вет­ст­ву­ю­щую и уни­вер­са­лист­ско­му духу миро­вой рим­ской дер­жа­вы, и инди­виду­аль­ным духов­ным потреб­но­стям каж­до­го ее граж­да­ни­на; а эта фило­со­фия, рас­счи­тан­ная на всех и каж­до­го в этом огром­ном, пест­ром и про­ти­во­ре­чи­вом рим­ском мире, поне­во­ле долж­на была стать эклек­ти­че­ской, или, луч­ше ска­зать, син­те­ти­че­ской, объ­еди­ня­ю­щей в себе и про­пус­каю­щей через себя все, что было созда­но до нее в обла­сти мыс­ли под­власт­ны­ми Риму наро­да­ми. С этой точ­ки зре­ния эклек­тизм Цице­ро­на — не досу­жее диле­тант­ство, а созна­тель­но постав­лен­ная и эффек­тив­но раз­ре­шен­ная зада­ча гро­мад­ной важ­но­сти. При­ме­ром подоб­но­го под­хо­да к про­бле­ме рим­ско­го эклек­тиз­ма вооб­ще и эклек­тиз­ма Цице­ро­на в част­но­сти могут слу­жить работы А. Ф. Лосе­ва «Исто­рия антич­ной эсте­ти­ки» и «Элли­ни­сти­че­ски-рим­ская эсте­ти­ка», где Цице­ро­ну посвя­ще­ны и спе­ци­аль­ные гла­вы.

Пра­виль­ная оцен­ка эклек­тиз­ма, или — луч­ше ска­зать — син­кре­тиз­ма, Цице­ро­на не сни­ма­ет, конеч­но, вопро­са об идей­ных источ­ни­ках его фило­со­фии и вли­я­нии на его взгляды кон­цеп­ций элли­ни­сти­че­ских школ. Рас­смот­рим этот вопрос подроб­нее.

с.10 Сам Цице­рон нико­гда не скры­вал, что его фило­соф­ские воз­зре­ния сло­жи­лись под воздей­ст­ви­ем гре­че­ских уче­ний. Еще в юно­сти он слу­шал лек­ции тогдаш­не­го гла­вы Афин­ской Ака­де­мии Фило­на из Лариссы, нашед­ше­го при­ют в Риме во вре­мя Мит­ри­да­то­вой вой­ны (Брут, 306). Филон при­нял Ака­де­мию от Кли­то­ма­ха, пло­до­ви­то­го авто­ра, уче­ни­ка схо­лар­ха Кар­не­ада. Кар­не­ад был осно­ва­те­лем и круп­ней­шим фило­со­фом так назы­вае­мой Новой Ака­де­мии, для кото­рой харак­тер­ны кри­ти­че­ская и скеп­ти­че­ская направ­лен­ность, а так­же при­вер­жен­ность сокра­ти­че­ско­му мето­ду. Сам Кар­не­ад ниче­го не писал; о его уче­нии мож­но было узнать из книг Кли­то­ма­ха и Фило­на. Одна­ко, как отме­чал потом Цице­рон, Кли­то­мах пере­да­вал идеи Кар­не­ада более точ­но, чем Филон (Acad., II, 78). Филон же в сво­их кни­гах отри­цал, что суще­ст­ву­ют две Ака­де­мии (Acad., I, 13) — древ­няя, соб­ст­вен­но пла­то­нов­ская, и новая, кар­не­а­дов­ская, счи­тая, что у Кар­не­ада не было ника­ких прин­ци­пи­аль­ных рас­хож­де­ний с Пла­то­ном, а скеп­ти­цизм Кар­не­ада имел един­ст­вен­ную цель — защи­тить пла­то­нов­ское уче­ние от дог­ма­тиз­ма сто­и­ков. Впо­след­ст­вии, когда Цице­рон писал свои фило­соф­ские диа­ло­ги, он очень часто ссы­лал­ся и на Кар­не­ада, и вооб­ще на Ака­де­мию; при­чем в пер­вом слу­чае он, по-види­мо­му, поль­зо­вал­ся в основ­ном сочи­не­ни­я­ми Кли­то­ма­ха, а во вто­ром — лек­ци­я­ми и сочи­не­ни­я­ми Фило­на, ибо Кар­не­ада он обыч­но пред­став­ля­ет чита­те­лю по-кли­то­ма­хов­ски как сокра­ти­ка и скеп­ти­ка, а гово­ря об Ака­де­мии, он, как пра­ви­ло (за исклю­че­ни­ем спе­ци­аль­ной работы об «ака­де­ми­ках» — Acad., I и II), не дела­ет раз­ли­чия меж­ду Древ­ней Ака­де­ми­ей и Новой. Каса­ясь вли­я­ния Фило­на на ста­нов­ле­ние Цице­ро­на как фило­со­фа, сле­ду­ет так­же заме­тить, что имен­но лек­ции Фило­на мог­ли дать пер­вый импульс цице­ро­нов­ско­му эклек­тиз­му, т. е. тако­му типу фило­соф­ст­во­ва­ния, когда глав­ной заботой мыс­ли­те­ля ста­но­вит­ся не дока­за­тель­ство сво­ей само­быт­но­сти и экс­тра­ор­ди­нар­но­сти, а ста­ра­тель­ное соби­ра­ние на ниве исто­рии рас­сы­пан­ных тут и там зерен исти­ны с верой в то, что истин­ное зна­ние, неза­ви­си­мо от того, когда и кем оно было добы­то, все­гда и для всех оста­ет­ся истин­ным.

На стиль и метод мыш­ле­ния Цице­ро­на ока­зал силь­ное вли­я­ние и Антиох из Аска­ло­на, пре­ем­ник Фило­на на посту гла­вы Афин­ской Ака­де­мии, пошед­ший еще даль­ше сво­его учи­те­ля по пути сбли­же­ния ака­де­ми­че­ской фило­со­фии с фило­со­фи­ей ста­рых школ, и не толь­ко с фило­со­фи­ей с.11 Пла­то­на, но и с уче­ни­я­ми пери­па­те­ти­ков и сто­и­ков. По мне­нию Антио­ха, рас­хож­де­ния меж­ду пла­то­ни­ка­ми, ари­сто­те­ли­ка­ми и сто­и­ка­ми име­ют чисто сло­вес­ный харак­тер. Отста­и­вая это мне­ние, он высту­пил про­тив скеп­ти­циз­ма и фено­ме­на­лиз­ма Фило­на, сочи­нив опро­вер­же­ние его книг (Acad., II, 12). Цице­рон, будучи в пери­од послед­них лет дик­та­ту­ры Сул­лы в Афи­нах, слу­шал лек­ции Антио­ха целых шесть меся­цев. Впо­след­ст­вии он писал об Антио­хе как о «зна­ме­ни­тей­шем и муд­рей­шем фило­со­фе ста­рой Ака­де­мии, кото­рый вновь (после Фило­на) ожи­вил его — нико­гда, впро­чем, не уга­сав­ший пол­но­стью инте­рес к фило­со­фии» (Брут, 313). Обу­че­ние у Антио­ха долж­но было окон­ча­тель­но убедить Цице­ро­на в том, что исти­на одна, и она не при­над­ле­жит ни одной из школ, поэто­му все уче­ния, исклю­чая самые амо­раль­ные, заслу­жи­ва­ют вни­ма­ния: рас­хо­дясь в сво­их заблуж­де­ни­ях, фило­со­фы схо­дят­ся, когда гово­рят исти­ну. Пожа­луй, имен­но Антиох научил Цице­ро­на ценить сто­и­ков и пери­па­те­ти­ков, оста­ва­ясь ака­де­ми­ком.

Тогда же, в Афи­нах Цице­рон вме­сте со сво­им дру­гом Атти­ком слу­шал лек­ции эпи­ку­рей­цев Фед­ра и Зено­на (De fin., I, 16). Фед­ра, кото­ро­го он, по-види­мо­му, читал и рань­ше (Ad fam., XIII, 1, 2), Цице­рон высо­ко ценил «сна­ча­ла как фило­со­фа, а потом как достой­но­го, и пре­крас­но­го чело­ве­ка». Сре­ди эпи­ку­рей­цев он счи­тал Фед­ра каким-то исклю­че­ни­ем и гово­рил, что в срав­не­нии с ним не зна­ет «нико­го утон­чен­нее, нико­го гуман­нее» («О при­ро­де богов», I, 93). Об эпи­ку­рей­це Зеноне Цице­рон так­же отзы­вал­ся весь­ма поло­жи­тель­но, назы­вая его «ост­ро­ум­ней­шим из эпи­ку­рей­цев» (Туск. III, 38) и хва­ля его за ясность, убеди­тель­ность и кра­соту речи, отли­чаю­щие его от дру­гих пред­ста­ви­те­лей этой шко­лы («О при­ро­де богов», I, 59). Одна­ко, несмот­ря на эти высо­кие оцен­ки Цице­рон, если не счи­тать, может быть, очень крат­ковре­мен­но­го увле­че­ния Фед­ром в ран­ней юно­сти, нико­гда не был сто­рон­ни­ком эпи­ку­рей­ско­го уче­ния. Вме­сте с тем он ста­ра­тель­но изу­чал его. В трак­та­те «О пре­де­лах добра и зла» он с пол­ной уве­рен­но­стью заяв­ля­ет: «Все мне­ния Эпи­ку­ра мне доста­точ­но извест­ны» (De fin., I, 16). Судя по его соб­ст­вен­ным ука­за­ни­ям, Цице­рон не толь­ко читал само­го Эпи­ку­ра в под­лин­ни­ке, но и пере­во­дил мно­гие его сочи­не­ния с гре­че­ско­го на латин­ский. Так он пере­вел с гре­че­ско­го частич­но или пол­но­стью Эпи­ку­ро­вы «Сен­тен­ции», «Пись­мо к Гер­мар­ху», кни­гу «О выс­шем бла­ге», «Заве­ща­ние», воз­мож­но так­же — кни­гу «О свя­то­сти», с.12 «О почи­та­нии богов», «О наслаж­де­нии»11. Отно­ше­ние Цице­ро­на к лич­но­сти Эпи­ку­ра слож­но и про­ти­во­ре­чи­во. В подав­ля­ю­щем боль­шин­стве слу­ча­ев он отно­сит­ся к Эпи­ку­ру отри­ца­тель­но и рез­ко кри­ти­че­ски — про­тив него и его после­до­ва­те­лей направ­лен ряд сочи­не­ний Цице­ро­на: вто­рая кни­га «О пре­де­лах добра и зла», вто­рая часть пер­вой кни­ги «О при­ро­де богов», вто­рая кни­га «Туску­лан­ских бесед», зна­чи­тель­ная часть кни­ги «О судь­бе». Нет, пожа­луй, ни одно­го трак­та­та, где бы он не пожу­рил, не высме­ял, не осудил Эпи­ку­ра. И все же в этих трак­та­тах Цице­рон неред­ко оце­ни­ва­ет Эпи­ку­ра вполне поло­жи­тель­но и даже ува­жи­тель­но: «Никто не отри­ца­ет, что он (Эпи­кур) был чело­ве­ком бла­го­род­ным, доб­ро­же­ла­тель­ным и гуман­ным» (De fin., II, 80); «Он часто гово­рит мно­го пре­вос­ход­но­го» (De fin., V, 26) и т. п. Явно одоб­ри­тель­но отзы­ва­ет­ся Цице­рон об эпи­ку­рей­ском отно­ше­нии к друж­бе (De fin., I, 65). Не исклю­че­но, что зна­ме­ни­тый цице­ро­нов­ский трак­тат «О друж­бе» напи­сан не толь­ко под воздей­ст­ви­ем одно­имен­но­го трак­та­та Тео­ф­ра­с­та12, но и под непо­сред­ст­вен­ным вли­я­ни­ем идей Эпи­ку­ра. Любо­пыт­но, что как раз в этом сочи­не­нии Цице­рон осо­бен­но рез­ко напа­да­ет на глав­ных про­тив­ни­ков эпи­ку­рей­цев — сто­и­ков.

Таким обра­зом, мы можем гово­рить не толь­ко о хоро­шем зна­ком­стве Цице­ро­на с эпи­ку­рей­ской фило­со­фи­ей, но в опре­де­лен­ном смыс­ле и о ее вли­я­нии на него. Мало того, что в поле­ми­ке с эпи­ку­рей­ца­ми Цице­рон отта­чи­вал свое ост­ро­умие и кри­ти­че­ское мастер­ство, он еще и пере­ни­мал от них тот дух жиз­не­лю­бия и трез­во­сти, кото­рым коррек­ти­ро­вал свое отно­ше­ние к риго­риз­му сто­и­ков.

Уче­ние сто­и­ков сле­ду­ет счи­тать одним из основ­ных источ­ни­ков фило­соф­ских и науч­ных воз­зре­ний Цице­ро­на. Еще в 85 г. до н. э., когда ему шел два­дцать вто­рой год, Цице­рон полу­чил в настав­ни­ки сто­и­ка Дио­до­та, обу­чав­ше­го его искус­ству диа­лек­ти­ки и рито­ри­ки, — чело­ве­ка раз­но­сто­рон­ней обра­зо­ван­но­сти, кото­рый потом до самой сво­ей смер­ти жил в доме Цице­ро­на (Ad. fam., XIII, 16, 4; Брут, 309 и др.). Во вре­мя сво­ей пер­вой поезд­ки в Гре­цию, столь важ­ной в его науч­но-фило­соф­ской био­гра­фии, Цице­рон посе­тил Родос, где слу­шал зна­ме­ни­то­го Посидо­ния, тогдаш­не­го с.13 гла­ву Стои, поли­ги­сто­ра и, несо­мнен­но, само­го вли­я­тель­но­го фило­со­фа того вре­ме­ни. Впо­след­ст­вии Цице­рон назы­вал Посидо­ния сво­им «при­я­те­лем» (De fin., I, 6) и сво­им «учи­те­лем» («О судь­бе», 5). Как мыс­ли­тель Посидо­ний стре­мил­ся к уни­вер­саль­но­му зна­нию, постро­ен­но­му на натур­фи­ло­соф­ской и есте­ствен­но­на­уч­ной осно­ве. А этот его уни­вер­са­лизм, стрем­ле­ние свя­зать все со всем, как часто быва­ло в исто­рии фило­со­фии, с неиз­беж­но­стью вел к эклек­тиз­му: в его уче­нии «физи­ка» соеди­ня­лась с аст­ро­ло­ги­ей, есте­ствен­ной маги­ей и ман­ти­кой, нау­ка — с суе­ве­ри­я­ми, стои­че­ские идеи — с пла­то­ни­че­ски­ми и пери­па­те­ти­че­ски­ми. Посидо­ний ори­ен­ти­ро­вал фило­со­фию в том же направ­ле­нии, что и Антиох, хотя послед­ний имел опор­ной точ­кой пла­то­низм, а пер­вый — сто­и­цизм. Слу­шая Посидо­ния после Антио­ха, Цице­рон, разу­ме­ет­ся, дол­жен был еще раз убедить­ся, что меж­ду сто­и­ка­ми, с одной сто­ро­ны, и пла­то­ни­ка­ми и пери­па­те­ти­ка­ми — с дру­гой, нет непре­одо­ли­мых рас­хож­де­ний и что, во вся­ком слу­чае, в каж­дом из их уче­ний есть мно­го тако­го, что при­ем­ле­мо и для дру­гих. По-види­мо­му, имен­но Посидо­ний сво­и­ми одно­имен­ны­ми про­из­веде­ни­я­ми под­ска­зал Цице­ро­ну идею созда­ния трак­та­тов «О при­ро­де богов», «О диви­на­ции» и «О судь­бе», хотя, как мы увидим, Цице­рон в этих трак­та­тах отнюдь не во всем сле­ду­ет за Посидо­ни­ем, а в послед­них двух и опре­де­лен­но высту­па­ет про­тив него. В чем Цице­рон дей­ст­ви­тель­но уче­ник Посидо­ния — так это в кос­мо­ло­гии и физи­ке, одна­ко очи­щен­ных от вся­кой аст­ро­ло­гии, магии и ман­ти­ки. Зна­чи­тель­ное вли­я­ние Посидо­ния ощу­ща­ет­ся в третьей кни­ге послед­не­го цице­ро­нов­ско­го трак­та­та «Об обя­зан­но­стях». Но в том же трак­та­те, а еще боль­ше в пер­вых фило­соф­ских диа­ло­гах Цице­ро­на «О рес­пуб­ли­ке» и «О зако­нах» чув­ст­ву­ет­ся вли­я­ние дру­го­го про­слав­лен­но­го сто­и­ка — Пане­тия, учи­те­ля Посидо­ния. Пане­тий, один из духов­ных руко­во­ди­те­лей «круж­ка Сци­пи­о­на», став­ше­го в середине II в. до н. э. пер­вым цен­тром фило­соф­ско­го про­све­ще­ния рим­лян, был настав­ни­ком тех, кого Цице­рон счи­тал для себя образ­цо­вы­ми рим­ля­на­ми и кого он поэто­му с наи­боль­шей и нескры­вае­мой сим­па­ти­ей изо­бра­зил в сво­их диа­ло­гах — само­го Сци­пи­о­на, Лелия, Фан­ния, Сце­во­лу. Не слу­чай­но Пане­тий при­шел­ся по вку­су в этом ари­сто­кра­ти­че­ском круж­ке. Его сто­и­цизм по срав­не­нию с уче­ни­ем Древ­ней Стои был, по сло­вам само­го Цице­ро­на, куда более мяг­ким, ком­про­мисс­ным и свет­ским (De fin., IV, 79). Эти чер­ты долж­ны были, конеч­но, импо­ни­ро­вать Цице­ро­ну. Кро­ме с.14 того, Пане­тий боль­ше, чем его уче­ник Посидо­ний, вни­ма­ния уде­лял вопро­сам эти­ки и поли­ти­ки, где так­же отста­и­вал прин­ци­пы уме­рен­но­сти, прак­тич­но­сти и реа­лиз­ма. Он отка­зал­ся от стои­че­ско­го риго­риз­ма, выска­зы­вал сомне­ния отно­си­тель­но ман­ти­ки и аст­ро­ло­гии. Все это побуди­ло Цице­ро­на посто­ян­но обра­щать­ся к его сочи­не­ни­ям. Ана­лиз диа­ло­гов Цице­ро­на пока­зы­ва­ет, что, хотя он, может быть, более осно­ва­тель­но и все­сто­ронне знал уче­ние Посидо­ния, все же из все­го сто­и­циз­ма имен­но уче­ние Пане­тия ока­за­ло на него наи­боль­шее вли­я­ние.

Из дру­гих близ­ких по вре­ме­ни источ­ни­ков фило­соф­ских воз­зре­ний Цице­ро­на мож­но упо­мя­нуть и пери­па­те­ти­ков: Кри­то­лая, Дио­до­ра, Кра­тип­па и Ста­сея. Их Цице­рон не назы­ва­ет сво­и­ми учи­те­ля­ми, но неред­ко на них ссы­ла­ет­ся, а глав­ное — он разде­ля­ет мно­гие мне­ния пери­па­те­ти­ков, осо­бен­но в эти­ке. В послед­ней, пятой кни­ге трак­та­та «О пре­де­лах добра и зла», где Цице­рон фор­му­ли­ру­ет наи­бо­лее веро­ят­ный, на его взгляд, спо­соб раз­ре­ше­ния про­бле­мы, он фак­ти­че­ски изла­га­ет мне­ние пери­па­те­ти­ков. То же самое мож­но ска­зать и о пятой кни­ге «Туску­лан­ских бесед». Одна­ко глав­ны­ми источ­ни­ка­ми этих книг сле­ду­ет ско­рее при­знать не совре­мен­ных Цице­ро­ну пери­па­те­ти­ков, а древ­них: само­го Ари­сто­те­ля и Тео­ф­ра­с­та. Зна­ет Цице­рон так­же Стра­то­на, Дике­ар­ха и Ари­сток­се­на, но в какой мере по пер­во­ис­точ­ни­кам — ска­зать труд­но. Ари­сто­те­ля он зна­ет толь­ко экзо­те­ри­че­ско­го (эзо­те­ри­че­ский Ари­сто­тель тогда еще не был широ­ко изве­стен). Отсюда вполне понят­но, что Цице­рон, как и Филон с Антиохом, счи­тал, что «Ари­сто­тель и Тео­фраст с Древ­ней Ака­де­ми­ей на деле соглас­ны, а в спо­со­бе выра­же­ния несколь­ко рас­хо­дят­ся» (De leg., I, 38, 55). Не нахо­дя у пери­па­те­ти­ков ниче­го осо­бо ори­ги­наль­но­го по срав­не­нию с пла­то­ни­ка­ми, Цице­рон обыч­но объ­еди­нял их и все лав­ры «Ликея» при­сва­и­вал «Ака­де­мии». Что же каса­ет­ся само­го Ари­сто­те­ля, то его он ценил очень высо­ко, счи­тая «после Пла­то­на пер­вым сре­ди фило­со­фов» (De fin., V, 10).

Вли­я­ние идей Пла­то­на на миро­воз­зре­ние Цице­ро­на отме­ча­ет­ся на про­тя­же­нии все­го его твор­че­ства. Осо­бен­но силь­но оно ска­за­лось на ран­них его диа­ло­гах «О рес­пуб­ли­ке» и «О зако­нах», напи­сан­ных в под­ра­жа­ние одно­имен­ным диа­ло­гам Пла­то­на. Пер­вый из этих диа­ло­гов закан­чи­ва­ет­ся зна­ме­ни­тым «апо­фе­о­зом» («Сон Сци­пи­о­на»), где Цице­рон фак­ти­че­ски вос­про­из­во­дит пла­то­нов­скую идею посмерт­но­го с.15 возда­я­ния. Зна­чи­тель­ное вли­я­ние пла­то­нов­ской фило­со­фии и в «Туску­лан­ских беседах» и в «Катоне». Кро­ме уже ука­зан­ных, из про­из­веде­ний Пла­то­на Цице­рон знал «Апо­ло­гию», диа­ло­ги «Федон» и «Федр». Он был пер­вым латин­ским пере­вод­чи­ком диа­ло­га «Тимей». Вме­сте с тем надо отме­тить, что, несмот­ря на неиз­мен­ное пре­кло­не­ние перед Пла­то­ном, Цице­рон нико­гда не был и не счи­тал себя пла­то­ни­ком. Уче­ние «вели­чай­ше­го из фило­со­фов» пред­став­ля­лось ему слиш­ком умо­зри­тель­ным и отвле­чен­ным. Из все­го пла­то­низ­ма, пожа­луй, толь­ко одна идея по-насто­я­ще­му глу­бо­ко затро­ну­ла Цице­ро­на и была им навсе­гда усво­е­на: это идея само­дви­же­ния и само­опре­де­ле­ния души. В метем­пси­хоз и ана­мне­зис, рав­но как и в тео­рию бес­те­лес­ных эйдо­сов, он всерь­ез не верил.

Нако­нец, надо ска­зать и о вли­я­нии Древ­ней Стои. Цице­рон нема­ло гово­рит и о Зеноне и о Кле­ан­фе, но зна­ет по пер­во­ис­точ­ни­кам он, по-види­мо­му, толь­ко Хри­сип­па. В его вре­мя из необъ­ят­но­го лите­ра­тур­но­го наслед­ства Хри­сип­па сохра­ня­лось еще доволь­но мно­гое. Похо­же на то, что Цице­рон был зна­ком с неко­то­ры­ми его сочи­не­ни­я­ми по логи­ке и эти­ке. Кри­ти­куя дру­гие сто­ро­ны уче­ния это­го сто­и­ка, Цице­рон пол­но­стью одоб­ря­ет его логи­ку (диа­лек­ти­ку) и даже счи­та­ет, что в этой части фило­со­фии Хри­сипп сде­лал боль­ше всех дру­гих (De fin., IV, 9) и что «диа­лек­ти­ка — нау­ка Хри­сип­па» (Orat., 115). Так что не от Ари­сто­те­ля, а от Хри­сип­па усво­ил логи­ку Цице­рон. Из эти­че­ских сочи­не­ний Хри­сип­па (или их позд­ней­ших пере­ло­же­ний) Цице­рон брал в основ­ном при­ме­ры и общие места, а аргу­мен­та­цию обыч­но не при­ни­мал. Про­тив этой аргу­мен­та­ции он спе­ци­аль­но напи­сал кни­гу «Пара­док­сы сто­и­ков». Вме­сте с тем уче­ние о само­до­ста­точ­но­сти доб­ро­де­те­ли для сча­стья посто­ян­но увле­ка­ло Цице­ро­на сво­ей воз­вы­шен­но­стью и ни «Туску­лан­ские беседы», ни трак­тат «О пре­де­лах добра и зла» не дают осно­ва­ний счи­тать, что Цице­рон когда-либо пол­но­стью отка­зы­вал­ся от стои­че­ско­го пони­ма­ния выс­ше­го бла­га.

Итак, мы пере­чис­ли­ли здесь основ­ные источ­ни­ки фило­со­фии Цице­ро­на. Как вид­но из это­го обзо­ра, Цице­рон в сво­ем фило­соф­ском ста­нов­ле­нии не обо­шел вни­ма­ни­ем ни одной из вели­ких клас­си­че­ских и элли­ни­сти­че­ских школ. От каж­дой из них он что-то поза­им­ст­во­вал, но от чего-то и отрек­ся. Спи­сок фило­со­фов, вклю­чая досо­кра­ти­ков, кото­рых Цице­рон цити­ру­ет и изла­га­ет, одоб­ря­ет и кри­ти­ку­ет мож­но было бы деся­ти­крат­но уве­ли­чить. Тако­ва почти неве­ро­ят­ная с.16 эруди­ция Цице­ро­на и таков почти необо­зри­мый круг источ­ни­ков, вовле­чен­ных им в сфе­ру кри­ти­че­ской пере­ра­бот­ки и пред­по­ла­гав­ше­го­ся после­дую­ще­го син­те­за. Но не сама по себе эруди­ция была целью Цице­ро­на в фило­со­фии, его конеч­ной целью было созда­ние новой, уни­вер­саль­ной по мето­ду и содер­жа­нию, рим­ской по духу фило­со­фии. А пото­му бли­жай­шей и пред­ва­ри­тель­ной его зада­чей ста­но­ви­лось отде­ле­ние истин­но­го и прав­до­по­доб­но­го от лож­но­го и мало­ве­ро­ят­но­го во всей пред­ше­ст­ву­ю­щей исто­рии фило­соф­ской мыс­ли. Рим рас­ши­рил­ся до пре­де­лов мира — рим­ская фило­со­фия долж­на была начи­нать­ся как все­мир­ная. Эта идея руко­во­дит Цице­ро­ном во всех его фило­соф­ских работах. Она при­да­ет его сочи­не­ни­ям дей­ст­ви­тель­но кос­мо­по­ли­ти­че­ский и вме­сте с тем непод­дель­но пат­рио­ти­че­ский, рим­ский харак­тер, сооб­ща­ет им дух непред­взя­то­сти и одно­вре­мен­но глу­бо­кой заин­те­ре­со­ван­но­сти, напол­ня­ет их стра­стью непре­рыв­но­го поис­ка и нетер­пе­ли­вым ожи­да­ни­ем окон­ча­тель­но­го резуль­та­та, дела­ет их откры­ты­ми, как мир, и все-таки опре­де­лен­ны­ми в сво­их гра­ни­цах, как Рим. При чте­нии его сочи­не­ний неот­вра­ти­мо созда­ет­ся впе­чат­ле­ние, что Цице­рон неза­ви­сим от сво­их источ­ни­ков. Сколь­ко бы он ни изла­гал, сколь­ко бы ни цити­ро­вал гре­ков, он все­гда высту­па­ет не в роли про­сто­го ком­мен­та­то­ра или ком­пи­ля­то­ра, а в роли непод­куп­но­го судьи. Он не чув­ст­ву­ет себя свя­зан­ным обя­за­тель­ства­ми с какой-либо шко­лой, ему чуж­ды сек­тант­ство и пар­тий­ная нена­висть, для него «сила дока­за­тельств» выше вся­ко­го авто­ри­те­та («О при­ро­де богов», I, 10). Эта сила дока­за­тельств и явля­ет­ся для Цице­ро­на одним из двух основ­ных кри­те­ри­ев оцен­ки гре­че­ских идей. «Пусть же, — пишет Цице­рон в “Туску­лан­ских беседах”, — каж­дый защи­ща­ет мне­ние, кото­рое ему по душе, а мы будем при­дер­жи­вать­ся пра­ви­ла не ско­вы­вать себя уста­ва­ми какой бы то ни было сек­ты, как это обыч­но дела­ет­ся в фило­со­фии, а будем по сво­е­му обык­но­ве­нию искать на каж­дый вопрос само­го прав­до­по­доб­но­го отве­та» (Tusc., IV, 7). Дру­гим кри­те­ри­ем оцен­ки фило­соф­ских идей гре­ков для Цице­ро­на слу­жит их «полез­ность для рес­пуб­ли­ки», кото­рая на прак­ти­ке озна­ча­ет их при­год­ность для улуч­ше­ния рим­ских нра­вов и для раз­ви­тия рим­ско­го про­све­ще­ния. Ведь фило­со­фия, по убеж­де­нию Цице­ро­на, — это «нау­ка об исце­ле­нии души» (Tusc., III, 6) и «нау­ка жить достой­но» (Ibid., IV, 6). Она же — «руко­во­ди­тель­ни­ца душ, изыс­ка­тель­ни­ца доб­ро­де­те­лей, гони­тель­ни­ца поро­ков», она поро­ди­ла государ­ства, «объ­еди­ни­ла в обще­ство с.17 рас­се­ян­ных по зем­ле людей», «уста­но­ви­ла зако­ны» (Ibid., V, 5). «Но мы видим: мало того, что фило­со­фия не полу­ча­ет похвал за ее услу­ги жиз­ни люд­ской, — боль­шин­ство людей ею про­сто пре­не­бре­га­ют, а неко­то­рые даже и хулят. Хулить фило­со­фию, роди­тель­ни­цу жиз­ни, — это все рав­но, что поку­шать­ся на мате­ре­убий­ство, но и этим себя пят­на­ют люди, столь небла­го­дар­ные, что бра­нят ту, кого долж­ны бы чтить, даже не умея понять! Но я думаю, что это заблуж­де­ние, этот мрак, оку­ты­ваю­щий непро­све­щен­ные души, дер­жит­ся от того, что люди не могут загля­нуть в про­шлое настоль­ко, чтобы при­знать в пер­во­стро­и­те­лях этой жиз­ни фило­со­фов» (Туск., V, 6 / Пер. М. Гас­па­ро­ва). Кто из мыс­ли­те­лей про­шло­го про­сла­вил фило­со­фию луч­ше, чем Цице­рон? Кто боль­ше любил ее и верил в ее вели­кую очи­щаю­щую и про­све­щаю­щую силу? Кто луч­ше осо­знал ее гума­ни­сти­че­скую мис­сию? Он не стре­мил­ся к созда­нию соб­ст­вен­ной фило­соф­ской систе­мы, не пре­тен­до­вал на откры­тия в нау­ках. Его зада­чи более скром­ны, но исто­ри­че­ски более зна­чи­тель­ны: позна­ко­мить рим­лян с фило­со­фи­ей, при­вить им любовь к ней, научить отли­чать истин­ную муд­рость от лже­имен­ной, пока­зать им всю кра­соту доб­ро­де­те­ли и убедить их в том, что они не толь­ко спо­соб­ны делать откры­тия не хуже гре­ков, но и то, что заим­ст­ву­ют у гре­ков, могут улуч­шать и совер­шен­ст­во­вать, и это отно­сит­ся к фило­со­фии не мень­ше, чем ко все­му дру­го­му (Tusc., I, 1). Таким обра­зом, Цице­рон в основ­ном и в глав­ном — фило­соф-про­све­ти­тель.

Тер­мин «про­све­ще­ние» обыч­но отно­сят к фило­со­фии XVIII в. Но ведь такой фено­мен, как «про­све­ще­ние», если его тол­ко­вать несколь­ко шире, чем «бур­жу­аз­ное про­све­ще­ние», харак­те­рен и для дру­гих эпох. Мож­но, напри­мер, уве­рен­но гово­рить об эпо­хе софи­стов и Сокра­та как об эпо­хе эллин­ско­го про­све­ще­ния. Подоб­ное же мож­но ска­зать и об эпо­хе Цице­ро­на, Лукре­ция и Варро­на. Все они — пред­ста­ви­те­ли рим­ско­го про­све­ще­ния. В чем же свое­об­ра­зие про­све­ти­тель­ской мыс­ли и про­све­ти­тель­ской фило­со­фии? Что поз­во­ля­ет объ­еди­нять столь отда­лен­ные друг от дру­га во вре­ме­ни и столь раз­ные по соци­аль­но-исто­ри­че­ско­му содер­жа­нию явле­ния одним сло­вом — «про­све­ще­ние»? Что обще­го меж­ду Цице­ро­ном и Воль­те­ром, меж­ду Голь­ба­хом и Лукре­ци­ем, вдох­но­ви­те­лем «Энцик­ло­пе­дии» фран­цу­зом Дид­ро и рим­ским энцик­ло­пе­ди­стом Варро­ном? Нако­нец, поче­му Цице­рон был так дорог фран­цуз­ским про­све­ти­те­лям и за что его так ценил Воль­тер? На все эти вопро­сы отве­тить с.18 доволь­но про­сто. Во-пер­вых; для той фило­со­фии, кото­рую мы назы­ваем «про­све­ти­тель­ской», типич­но не столь­ко углуб­ле­ние, сколь­ко рас­ши­ре­ние, рас­про­стра­не­ние и систе­ма­ти­за­ция зна­ний. Во-вто­рых, для нее харак­тер­на борь­ба с суе­ве­ри­я­ми и пред­рас­суд­ка­ми, соеди­нен­ная с дохо­дя­щим до ате­из­ма сво­бо­до­мыс­ли­ем. В-третьих, ей свой­ст­вен свое­об­раз­ный уни­вер­са­лизм и «эклек­тизм» — сво­бод­ное заим­ст­во­ва­ние из всех источ­ни­ков все­го того, что слу­жит обще­че­ло­ве­че­ским иде­а­лам. В-чет­вер­тых, «фило­со­фия про­све­ще­ния» — это кри­ти­че­ская фило­со­фия, не при­знаю­щая ника­ких непре­ре­кае­мых авто­ри­те­тов, кро­ме самой исти­ны, враж­деб­ная дог­ма­тиз­му и сек­тант­ству; это — фило­со­фия, кри­ти­че­ски отно­ся­ща­я­ся к совре­мен­но­му ей обще­ству, к его систе­ме цен­но­стей, и осо­бен­но к мора­ли. Нако­нец, это в самом высо­ком смыс­ле попу­ляр­ная фило­со­фия, рас­счи­тан­ная не столь­ко на фило­со­фов-про­фес­сио­на­лов, сколь­ко вооб­ще на обра­зо­ван­ную пуб­ли­ку; поэто­му она антис­хо­ла­стич­на, поль­зу­ет­ся доступ­ным язы­ком и часто выра­жа­ет­ся в худо­же­ст­вен­ной фор­ме. По всем ука­зан­ным при­зна­кам Лукре­ций и Голь­бах, Варрон и Дид­ро, Цице­рон и Воль­тер — пред­ста­ви­те­ли одной и той же фило­со­фии про­све­ще­ния.

Будучи про­све­ти­те­лем, Цице­рон явля­ет­ся так­же фило­со­фом-гума­ни­стом, хотя бы и с уче­том того, что поня­тие «гума­низм» по отно­ше­нию к антич­но­сти долж­но при­ме­нять­ся несколь­ко ина­че, чем по отно­ше­нию к Ново­му вре­ме­ни. Гума­низм Цице­ро­на выра­зил­ся преж­де все­го в его посто­ян­ном вни­ма­нии к судь­бе чело­ве­че­ско­го инди­вида, к его пси­хо­ло­гии, к его горе­стям и радо­стям, к тому, как сде­лать чело­ве­ка счаст­ли­вым при любых, даже самых небла­го­при­ят­ных обсто­я­тель­ствах. Цице­рон не пред­ла­га­ет здесь спа­си­тель­ных рецеп­тов, но он глу­бо­ко верит в воз­мож­ность чело­ве­че­ско­го сча­стья. При этом после неко­то­рых коле­ба­ний он отка­зы­ва­ет­ся от завы­шен­но­го иде­а­ла сча­стья, кото­рый выдви­га­ли сто­и­ки (см. напр.: О друж­бе, 18), и ищет такой иде­ал, кото­рый при всей сво­ей воз­вы­шен­но­сти, был бы реа­ли­стич­ным и дости­жи­мым для обыч­но­го, со все­ми его сла­бо­стя­ми, исто­ри­че­ско­го чело­ве­ка. Гума­низм Цице­ро­на про­явил­ся в его отста­и­ва­нии идеи чело­ве­че­ской сво­бо­ды (см.: трак­тат «О судь­бе»), в береж­ном, почти интим­ном отно­ше­нии к куль­тур­но­му наследию про­шло­го, в глу­бо­ком ува­же­нии и пони­ма­нии духов­но­го твор­че­ства дру­гих людей. Он про­явил­ся в цице­ро­нов­ском обос­но­ва­нии соци­аль­ных, граж­дан­ских и мораль­ных обя­зан­но­стей чело­ве­ка, в высо­чай­шей оцен­ке с.19 друж­бы, в непод­дель­ной люб­ви к доб­ро­де­те­ли и в том страст­ном убеж­де­нии, что по-насто­я­ще­му счаст­лив быть может толь­ко чело­век чест­ный (vir bo­nus). Пора­зи­тель­но и достой­но вос­хи­ще­ния, что Цице­рон, по нату­ре чело­век доволь­но тще­слав­ный, о кото­ром Плу­тарх позд­нее писал, что «он без кон­ца вос­хва­лял само­го себя»13 и что он «без памя­ти любил сла­ву»14, сумел в сво­их кни­гах по досто­ин­ству оце­нить такую чело­ве­че­скую доб­ро­де­тель, как «скром­ность», а в обра­зе Като­на Стар­ше­го в одно­имен­ном диа­ло­ге вос­пел про­стой и нелег­кий кре­стьян­ский труд и, пред­вос­хи­щая Гора­ция и Вер­ги­лия, учил, что имен­но заня­тие зем­леде­ли­ем «наи­бо­лее соот­вет­ст­ву­ет обра­зу жиз­ни муд­ре­ца» («Катон», 51). Гово­ря о гума­низ­ме Цице­ро­на, нель­зя не вспом­нить и о том, что одно из самых пре­крас­ных и вли­я­тель­ных его про­из­веде­ний — «Туску­лан­ские беседы» учит нас не боять­ся смер­ти, быть муже­ст­вен­ны­ми и пре­одоле­вать стра­да­ния, уте­ша­ет нас в горе, учит уме­рен­но­сти в стра­стях и неогра­ни­чен­но­сти в доб­рых делах. Цице­рон был слож­ный чело­век, не слиш­ком после­до­ва­тель­ный поли­тик и весь­ма про­ти­во­ре­чи­вый мыс­ли­тель. Но в одном он оста­вал­ся после­до­ва­тель­ным: в сво­их фило­соф­ских сочи­не­ни­ях он все­гда стре­мил­ся дать ответ на вопрос, как чело­ве­ку стать луч­ше. И в этом его гума­низм.

* * *

Пред­ла­гае­мые вни­ма­нию чита­те­лей три трак­та­та Цице­ро­на — «О при­ро­де богов», «О диви­на­ции» и «О судь­бе» — не отно­сят­ся к чис­лу самых совер­шен­ных его про­из­веде­ний. Вме­сте с тем в про­све­ти­тель­ской про­грам­ме Цице­ро­на они зани­ма­ют осо­бен­но важ­ное место: имен­но в них дает он раз­вер­ну­тую и все­сто­рон­нюю кри­ти­ку гос­под­ст­ву­ю­щих суе­ве­рий, в них опре­де­ля­ет свое отно­ше­ние к рели­гии, в них с наи­боль­шей ясно­стью выра­жа­ет свое убеж­де­ние в том, что за досто­вер­ное сле­ду­ет при­ни­мать толь­ко либо дока­зан­ное стро­го рацио­наль­ны­ми дово­да­ми, либо оправ­дан­ное исто­ри­че­ской прак­ти­кой.

с.20 Все три про­из­веде­ния созда­ны Цице­ро­ном в послед­ний пери­од его дея­тель­но­сти, когда им была напи­са­на и бо́льшая часть дру­гих его фило­соф­ских трак­та­тов. Для Цице­ро­на это был труд­ный пери­од, хотя для чело­ве­че­ской куль­ту­ры, может быть (по выра­же­нию Квин­ти­ли­а­на), — «счаст­ли­вей­ший»15. После победы при Фар­са­ле (48 г. до н. э.) Юлий Цезарь ста­но­вит­ся фак­ти­че­ски еди­но­лич­ным дик­та­то­ром. Его поло­же­ние еще более укреп­ля­ет­ся после раз­гро­ма сенат­ских войск в Афри­ке (46 г. до н. э.) и Испа­нии (вес­на 45 г. до н. э.). Цице­рон, один из при­знан­ных лиде­ров сена­та и участ­ник недав­них анти­це­за­ри­ан­ских кам­па­ний, ока­зы­ва­ет­ся отстра­нен­ным от поли­ти­че­ской жиз­ни. Испы­ты­вая непре­одо­ли­мую нена­висть к любым фор­мам дик­та­ту­ры и осо­зна­вая в то же вре­мя свое бес­си­лие изме­нить создав­шу­ю­ся ситу­а­цию, он уеди­ня­ет­ся в сво­ей Туску­лан­ской вил­ле и лишь изред­ка наез­жа­ет в Рим. Одна­ко и в этих усло­ви­ях он, по его соб­ст­вен­ным сло­вам, не остав­ля­ет сво­их забот о рес­пуб­ли­ке: лишен­ный воз­мож­но­сти быть ее поли­ти­че­ским руко­во­ди­те­лем, он реша­ет посвя­тить себя делу про­све­ще­ния сво­их сограж­дан и «ради самой же рес­пуб­ли­ки» изло­жить рим­ля­нам на их род­ном язы­ке гре­че­скую фило­со­фию («О при­ро­де богов», I, 7). К уси­лен­ным заня­ти­ям фило­со­фи­ей побуди­ла его и еще одно, при­том тра­ги­че­ское обсто­я­тель­ство. Вес­ной 45 г. до н. э. уми­ра­ет его люби­мая дочь Тул­лия. После ее смер­ти он какое-то вре­мя нахо­дит­ся в состо­я­нии пол­но­го отча­я­ния и даже помыш­ля­ет о само­убий­стве. Уте­ше­ние он полу­ча­ет толь­ко в фило­со­фии. За крат­чай­ший срок (45—44 гг. до н. э.) он пишет и изда­ет более десят­ка фило­соф­ских работ, в чис­ле кото­рых и три назван­ных трак­та­та, направ­лен­ных про­тив суе­ве­рия.

Пер­вый из них — «О при­ро­де богов» был начат Цице­ро­ном летом 45 г. до н. э. и закон­чен не позд­нее фев­ра­ля сле­дую­ще­го года. В пись­ме к Атти­ку в июне 45 г. до н. э. Цице­рон про­сит сво­его дру­га выслать ему для работы сочи­не­ния эпи­ку­рей­ца Фед­ра «О богах» (Πε­ρί θεῶν), что мож­но счи­тать ука­за­ни­ем на вре­мя нача­ла под­готов­ки пер­вой кни­ги трак­та­та16. Вме­сте с тем о Цеза­ре в трак­та­те гово­рит­ся как о еще здрав­ст­ву­ю­щем дик­та­то­ре, что явля­ет­ся свиде­тель­ст­вом под­готов­ки его изда­ния до мар­тов­ских ид. О его с.21 изда­нии Цице­рон сооб­ща­ет во вто­рой кни­ге «О диви­на­ции» (II, 3).

Трак­тат име­ет обыч­ную для сочи­не­ний Цице­ро­на фор­му диа­ло­га и состо­ит из трех книг. Глав­ны­ми участ­ни­ка­ми диа­ло­га явля­ют­ся эпи­ку­ре­ец Вел­лей, сто­ик Бальб и ака­де­мик Кот­та. Все они реаль­ные, исто­ри­че­ские лица, стар­шие совре­мен­ни­ки Цице­ро­на. Прав­да, о Вел­лее и Баль­бе нам извест­но (через само­го же Цице­ро­на) очень немно­гое. Вел­лей в 90 г. до н. э. зани­мал долж­ность народ­но­го три­бу­на, был дру­гом ора­то­ра Крас­са и одним из вид­ных рим­ских сто­рон­ни­ков эпи­ку­рей­ско­го уче­ния. Луци­лий Бальб, как и сам Цице­рон, был уче­ни­ком извест­но­го рим­ско­го юри­ста и пон­ти­фи­ка Квин­та Муция Сце­во­лы. Он оце­ни­ва­ет­ся Цице­ро­ном как чело­век «уче­ный и обра­зо­ван­ный» и ста­вит­ся им в один ряд с круп­ней­ши­ми гре­че­ски­ми сто­и­ка­ми. Об Авре­лии Кот­те сведе­ния несколь­ко более пол­ны. Он родил­ся в 124 г. до н. э. Как сто­рон­ник ари­сто­кра­тии был в 90 г. до н. э. изгнан из Рима, а в 82 г. до н. э. воз­вра­щен назад Сул­лой. В после­сул­лан­ский пери­од изби­рал­ся пон­ти­фи­ком и в 75 г. до н. э. — кон­су­лом. Умер Кот­та в 74 г. до н. э. во вре­мя про­кон­суль­ской служ­бы в Гал­лии. Цице­рон хва­лит Кот­ту за ора­тор­ское мастер­ство, кото­ро­му тот, по его сло­вам, научил­ся у ака­де­ми­ков. Из всех участ­ни­ков диа­ло­га Кот­та самый уме­лый кри­тик и изо­бра­жен Цице­ро­ном с наи­боль­шей сим­па­ти­ей. Вооб­ще надо ска­зать, что при изо­бра­же­нии сво­их пер­со­на­жей Цице­рон широ­ко поль­зу­ет­ся дра­ма­ти­че­ски­ми при­е­ма­ми. Каж­дый пер­со­наж име­ет свое лицо, свой тем­пе­ра­мент, свою био­гра­фию, свои осо­бые досто­ин­ства и сла­бо­сти. Участ­ни­ки его диа­ло­гов не толь­ко дока­зы­ва­ют, спо­рят и опро­вер­га­ют друг дру­га, они шутят, иро­ни­зи­ру­ют, бра­нят­ся, мирят­ся и изви­ня­ют­ся. Их речь близ­ка к раз­го­вор­ной. Их харак­те­ры все­гда жиз­нен­ны и мно­го­гран­ны. Цице­рон избе­га­ет схе­ма­тиз­ма, чер­но-белым кон­трастам пред­по­чи­та­ет пла­стич­ность и полу­то­на. Но цице­ро­нов­ские пер­со­на­жи при всей сво­ей инди­виду­аль­но­сти высту­па­ют и как обоб­щен­ные и типи­че­ские обра­зы. Одним сло­вом, в его диа­ло­гах — все как в хоро­шем теат­ре. Да и цель его сочи­не­ний — не столь­ко най­ти исти­ну, сколь­ко вдох­но­вить чита­те­ля на ее поис­ки, не столь­ко изло­же­ние, сколь­ко дей­ст­вие., В дан­ном диа­ло­ге дей­ст­вие, разу­ме­ет­ся, вымыш­лен­ное, про­ис­хо­дит при­мер­но в 75 г. до н. э. в Риме, в доме Кот­ты, в дни Латин­ских празд­ни­ков. Сре­ди гостей Кот­ты при­сут­ст­ву­ет и сам Цице­рон. Но он, как явст­ву­ет из его же слов, с.22 высту­па­ет в роли толь­ко слу­ша­те­ля и не участ­ву­ет в спо­ре сто­рон, остав­ляя за собой пра­во сво­бод­но решать, кто из спо­ря­щих ока­жет­ся бли­же к истине (I, 18). От сво­его соб­ст­вен­но­го лица Цице­рон гово­рит толь­ко во вступ­ле­нии (I, 1—17) и самом кон­це трак­та­та (III, 94—95).

Пер­вая кни­га начи­на­ет­ся с автор­ско­го вступ­ле­ния, где Цице­рон ста­вит вопрос о суще­ст­во­ва­нии и при­ро­де богов, а так­же о боже­ст­вен­ном про­виде­нии. Он гово­рит, что из всех фило­соф­ских вопро­сов — этот самый тем­ный и труд­ный и что в попыт­ках решить его фило­со­фы наго­во­ри­ли мно­го сомни­тель­но­го. Вме­сте с тем он счи­та­ет этот вопрос важ­ным для прак­ти­че­ской, жиз­ни людей, так как, по его мне­нию, без веры в богов и боже­ст­вен­ное про­виде­ние поте­ря­ли бы свою осно­ву мило­сер­дие, свя­тость, бла­го­че­стие и почи­та­ние, а так­же столь необ­хо­ди­мые для чело­ве­че­ско­го сча­стья вер­ность, люд­ское еди­не­ние и спра­вед­ли­вость. Коро­че гово­ря, уже во вступ­ле­нии Цице­рон выде­ля­ет в сво­ем отно­ше­нии к рели­гии два аспек­та: тео­ре­ти­че­ский и прак­ти­че­ский, или, дру­ги­ми сло­ва­ми, фило­соф­ско-тео­ло­ги­че­ский и нрав­ст­вен­но-поли­ти­че­ский. Уже здесь он выска­зы­ва­ет глу­бо­кое сомне­ние в воз­мож­но­сти постро­е­ния тео­ре­ти­че­ской тео­ло­гии — такой, где все было бы осно­ва­но на силе дока­за­тельств, а не на сле­пой вере (I, 10). В то же вре­мя он скло­ня­ет­ся к тому, что для нрав­ст­вен­но­сти и поли­ти­ки рели­гия необ­хо­ди­ма. Таким обра­зом, Цице­рон с само­го нача­ла обо­зна­ча­ет свой соб­ст­вен­ный под­ход к про­бле­ме — под­ход, кото­рый очень напо­ми­на­ет буду­щую тео­рию двой­ст­вен­ной исти­ны.

После вступ­ле­ния сло­во пре­до­став­ля­ет­ся эпи­ку­рей­цу Вел­лею. Его речь состо­ит из трех частей: в пер­вой — он с боль­шой иро­ни­ей кри­ти­ку­ет или про­сто высме­и­ва­ет общие прин­ци­пы тео­ло­гии Пла­то­на и сто­и­ков (I, 18—24); во вто­рой — дает кри­ти­че­ский обзор исто­рии фило­соф­ской тео­ло­гии, начи­ная с Фале­са и кон­чая Дио­ге­ном Вави­лон­ским (I, 25—41); в третьей — изла­га­ет и защи­ща­ет эпи­ку­рей­ское уче­ние о богах (I, 42—56). Нерав­но­знач­ность и сти­ли­сти­че­ская неод­но­род­ность ука­зан­ных частей речи Вел­лея объ­яс­ня­ет­ся, по-види­мо­му, тем, что Цице­рон исполь­зо­вал для ее сочи­не­ния раз­ные источ­ни­ки. Основ­ным источ­н