Циркин Ю. Б.

«Военная анархия»
(из политической истории Рима III в. н. э.)

«Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира». Вып. 9. Санкт-Петербург, 2010. С. 271—288.

с.271 В последнее время проблема власти и конкретно империй снова стала весьма актуальной, занимая чуть ли не центральное место в различных исторических и вообще гуманитарных исследованиях. И эти исследования очень часто обращаются к опыту именно Римской империи¹. В этом контексте изучение «военной анархии» показывает, как конкретно происходил слом одной политической системы и вызревание другой, в большой степени ей противоположной, хотя обе системы существовали в рамках одного государства.

В последнее время в мировой историографии все больше развивается тенденция к отрицанию существования кризиса III в. как такового. Многие историки, опираясь в основном на археологические данные, отрицают радикальный слом римского экономического, социального и политического механизма². По их мнению, практически нет качественного различия между Ранней и Поздней империями, между принципатом и доминатом. Эти ученые полагают, что в III в. не произошло никаких катастрофических изменений, и речь могла идти лишь о тех или иных региональных мутациях, которые не изменили или мало изменили общую картину³. В с.272 целом же имело место лишь развитие предшествующих тенденций, а то новое, что появилось в это время, было затем лишь продолжено тетрархами и Константином⁴. Таким образом, перед нами фактически сравнительно медленный эволюционный процесс. Поэтому есть смысл снова обратиться к этой проблеме.

Прежде чем говорить о событиях 235—285 гг., надо заметить следующее. Римское государство за все время своего существования пережило три больших кризиса⁵. Первый относится к концу республиканского времени. Начавшийся с выступления Тиберия Гракха, он затем перерос уже в агонию республики, начиная с 88 г. до н. э.⁶ Третий кризис, как думается, начался со смертью Феодосия в 395 г. Восточная империя сумела этот кризис преодолеть, а на Западе с убийством Аэция в 454 г. и вандальским разгромом Рима в 455 г. начался уже период крушения империи вообще⁷. Если подходить с этой меркой ко второму кризису, то в нем тоже можно выделить два качественно различающихся периода — собственно кризис, начавшийся, по нашему мнению, с убийства Коммода, и разрушение принципата. Гранью между этими двумя периодами является убийство Александра Севера и возвышение Максимина⁸. Поскольку главным, хотя и не единственным, оружием разрушения являлась армия, этот период можно, следуя М. И. Ростовцеву, назвать временем «военной анархии»⁹ (при всей условности этого наименования).

События 235—285 гг. в политической сфере явились закономерным итогом развития римского государства и в то же время началом новой эпохи его истории. Для римской civitas в период республики, с.273 как и для греческого полиса, характерно наличие трех политических институтов: народное собрание (комиции), совет (сенат), должностные лица (магистраты). В период империи три института сохранились, но теперь они представлены такими инстанциями: армия¹⁰, сенат, император и его бюрократический аппарат. Взаимоотношения этих трех элементов власти не оставались постоянными. Они постоянно изменялись на протяжении двух с половиной столетий. В том двуединстве, каким являлся принципат, его монархическая составляющая становилась все более преобладающей. Опираясь на армию и бюрократический государственный аппарат, принцепс во все большей степени становился полновластным государем. Во время гражданской войны 193—197 гг. и кризиса Ранней империи это усиление стало наглядным и выразилось, в частности, в принятии римским общественным мнением императора как «господина» (dominus)¹¹ и в появлении понятия «божественного дома» (domus divina). Это ясно говорит не только о резком усилении императорской власти, но и о радикальных изменениях в самой системе ценностей римского общества. Общественное мнение принимает монархическую власть практически безусловно.

Однако самой императорской власти было свойственно коренное противоречие. С одной стороны, власть императора практически была почти безграничной. Создание совершенно независимого от общества имперского государственного аппарата, основанного на чисто бюрократическом принципе и, следовательно, в конечном итоге полностью подчиняющегося императору, делало эту власть независимой от общества. Второй опорой императора являлась армия. С другой стороны, однако, император оставался не монархом милостью богов, а главой римского народа. Его власть была основана на соединении различных полномочий, чье объединение в одном руках и давало принцепсу возможность ее осуществлять. Будучи главой римского народа, принцепс теоретически все свои обширные полномочия получал от сената, являющегося воплощением римского государства. Также теоретически императорская власть даже не была наследственной. И эта неопределенность и противоречие между с.274 теорией и практикой делали императорскую власть относительно хрупкой¹².

Второй стороной принципата как государственного строя была власть сената. По мере усиления императорской власти реальная роль сената уменьшалась. Однако полностью она не исчезла. Если в раннем принципате значительную роль в сохранении сената играла необходимость использования его аппарата в управлении государством и отдельными провинциями, то затем эти соображения уже не могли играть никакой роли. Созданный, окончательно структурированный при Адриане и все более расширяющийся, этот аппарат вполне мог полностью заменить сенатский как на общегосударственном, так и на провинциальном уровне¹³. Но для римского сознания было свойственно представление не только о вечности, но и о непрерывности развития своего государства. Зримым воплощением римской государственности и ее непрерывности и был сенат. Теоретически он по-прежнему являлся высшим органом власти, по крайней мере, наряду с принцепсом, а в некотором отношении даже стоял выше принцепса, ибо он наделял каждого нового правителя его властью и имел полное юридическое право лишить того этой власти. Реально это, конечно, могло произойти только в исключительных обстоятельствах, как это произошло в 68 г. с Нероном, в 193 с Дидием Юлианом и в 238 с Максимином Фракийцем. Как и раньше, сенаторы являлись первым сословием государства и на этом основании обладали различными привилегиями, в том числе и правами на занятие тех или иных высших должностей. Принадлежность к этому сословию была наследственной. Однако, с другой стороны, император имел полное право включить в состав сената и, следовательно, причислить к высшему сословию любого другого заслуженного человека и в то же время под тем или иным предлогом (а во время, например, гражданской войны и вовсе без предлога) исключить любого человека из сената¹⁴. Принцепс в принципе и по всеобщему убеждению сам тоже должен быть сенатором. Однако в условиях кризиса на трон вступил всадник Макрин. Он продержался там немного, но сам этот случай вполне мог стать и на деле стал прецедентом. Сенаторы с.275 были горды свои положением, презирали нижестоящих и в то же время раболепствовали перед императором. Сенат как корпорация мог считать себя властью, равной с императором, но каждый сенатор в отдельности полностью зависел от императора.

Место римского народа как политического института фактически заняла армия. Однако сама армия за это время изменилась. Создание профессиональной армии совершенно естественно привело к возникновению и армейской корпоративной морали. Солдаты, являвшиеся римскими гражданами, всегда рассматривали себя как часть гражданского коллектива, но как часть лучшую и противопоставленную невоенному населению¹⁵. Это хорошо видно из речи, которую Геродиан (VII, 8, 4—8) вкладывает в уста Максимина. Он противопоставляет мужество воинов, которых страшились германцы, пугались савроматы и перед которыми трепетали персы, обезумевшим карфагенянам, которые вместо воинских упражнений занимаются только хорами, насмешками и стихами, и жалким римлянам, которые могут только кричать и которые разбегаются в страхе при виде двух-трех вооруженных солдат. «Штатские» люди платили солдатам той же монетой. Геродиан пишет о воинах паннонских легионов, что они кровожадны, тяжелодумны и не способны понять хитрость и коварство в речах своих полководцев. И это отражало взгляд граждан на воинов вообще¹⁶. Чем дальше шло время, тем больше расходились пути армии и гражданского общества. Солдаты, разумеется, были преданы Риму и Империи, но их отношение к отечеству преломлялось через преданность своему полководцу и в конечном итоге императору как верховному главнокомандующему. Однако в случае конфликта между императором и собственным генералом солдаты, как правило, выступали на стороне последнего¹⁷.

Другим важным изменением было увеличение оседлости армии. Необходимость переброски войск на нужные театры военных действий не могла нравиться солдатам, привыкшим к условиям жизни в конкретных условиях. Недаром еще Тацит (Hist. I, 53, 14) писал, что нахождение среди гражданских людей (paganos) портит воинов. Однако в условиях сильной императорской власти это недовольство реально проявиться не могло. Реформы же Септимия Севера еще более обострили противоречие между оседлостью армии с.276 и нуждами в ее мобильности. Получив право иметь семью и соответственный участок для ее прокорма, воины во все большей степени оказывались связанными с конкретной страной, чем с Империей в целом¹⁸. Недаром страх воинов перед последствиями нападений германцев заставил Александра Севера прекратить войну с Персией и начать готовиться к германской кампании (Herod. VI, 7, 2—5). Это не означает, что солдаты стали выразителями интересов местного населения. В этом отношении характерна петиция малоазийских колонов Филиппу Арабу с жалобами на произвол не только местных властей, но и окрестных солдат, которые разоряли сельчан (CIL III, 14191). Солдаты сохраняли свои корпоративные интересы, но эти интересы были в большой мере связаны с конкретными территориями Империи и с конкретной армией или даже конкретной воинской частью. Это в известной степени разрушало единство имперской армии и в условиях обострения политической обстановки могло противопоставить и на деле часто противопоставляло различные части армии друг другу.

Император, сенат и армия и стали главными актерами той драмы, которая разыгрывалась в 235—285 гг. Это не означает, что императоров этого времени надо жестко делить на солдатских и сенатских, как было еще сравнительно недавно принято в историографии¹⁹. Собственно солдатским императором можно, видимо, считать только Максимина и, может быть, некоторых узурпаторов, а сенатскими как таковыми — Пупиена и Бальбина. Остальных правителей этого времени четко разделить по этому принципу невозможно. Но отрицать роль этих двух институтов — сената и армии — тоже невозможно. Однако надо иметь в виду, что удельный вес значимости сената либо армии в разные периоды этого времени был различен.

С точки зрения политической истории, эпоху крушения ранней империи надо разделить на два больших периода, между которыми располагается правление Галлиена²⁰. Переворот 235 г. был новым с.277 явлением в римской истории. Впервые инициаторами выступили сами солдаты, даже если их на мятеж толкнули интриги самого Максимина или кого-либо из его окружения. Армия, таким образом, впервые после гражданских войн конца республики выступила как самостоятельная активная сила, а не только как орудие честолюбивого полководца²¹. В этом отношении мятеж Максимина можно сравнить с выступлением армии Суллы против Рима в 88 г. до н. э. То выступление открыло период падения республики, это — крушения Ранней империи. В этот период еще в большой мере продолжались линии развития, какими шло римского государство в правление Северов.

Весь период до совместного правления Валериана и Галлиена включительно был характерен поисками некоторого компромисса между постоянным укреплением императорской власти и претензиями сената, по крайней мере, на сохранение своего положения. Гранью стала реформа Галлиена, отстранившего сенаторов от военной службы²². Этот акт императора лишил их не только командования легионами, но и наместничества в «вооруженных» провинциях. И хотя эта реформа была проведена в жизнь не мгновенно, в очень близкой перспективе сенат лишился какого-либо влияния в вооруженных силах государства. А в условиях, когда и финансовая политика практически полностью находилась в руках императора, сенат потерял всякую материальную опору своей власти, а с нею фактически и саму власть. Императоры могли по тем или иным своим соображениям делать какие-либо благожелательные жесты по отношению к сенату, как это делали Клавдий и Проб, но это ничего не меняло в реальной ситуации. Сенат на деле перестал быть органом государственной власти. Он сохранился как корпорация и как символ римской государственности, но без всяких реальных властных функций. И после этого ни о с.278 каких попытках компромисса между императорской властью и сенатом речи уже не было. Начавшийся после этого правления второй период «военной анархии» был отмечен постоянным укреплением императорской автократии.

Во втором периоде «военной анархии» важной вехой стало правление Аврелиана. Он железной рукой объединил Римскую империю, фактически распавшуюся на три части при Галлиене. Итог его войн на Востоке и на Западе подвел пышный триумф, отпразднованный в 274 г. (Eutrop. IX, 13, 2; SHA Trig. tyr. 24, 4; 25, 2; 30, 3—4; 24; Aur. 33—34). Не меньшую твердость проявил Аврелиан и внутри Империи. Он решительно подавил не только бунты, как, например, бунт работников римского монетного двора (SHA Aur. 38, 2; Aur. Vict. Caes. 35, 6; Epit. 35, 4; Eutrop. IX, 14), но и всякую оппозицию. Разгром духовной оппозиции на Востоке²³ и беспощадные казни сенаторов в Риме (Eutrop. IX, 14; Zos. I, 49, 2) ликвидировали малейшую возможность неприятия власти императора. Аврелиан впервые в римской истории вводит официальный государственный культ — культ Непобедимого Солнца²⁴. И себя он представляет не только как отражение бога на земле, но и как «рожденного бога», т. е. бога, который отличается от небесных божеств только своим земным рождением. Сам император является «господином и богом» (именно богом, а не божественным, каким становились императоры, хотя и не все, после смерти)²⁵. И характерно, что это теперь полностью принимается римским обществом. Аврелиану приписывается высказывание в речи, обращенной к мятежным солдатам: они напрасно думают, что в их руках судьбы императоров, ибо в действительности не воины, а бог одарил его порфирой, и только бог определит время его правления (FHG IV. Anon. Fr. 10, 6, P. 197). Как уже было отмечено в науке, это — первое в римской истории заявление, что император своей судьбой обязан с.279 только богу (в данном случае речь идет о Непобедимом Солнце)²⁶, и, следовательно, он не ответственен ни перед кем: ни перед народом, ни перед сенатом, ни перед армией. Аврелиан апеллировал уже не к вечности Рима, как это делали его предшественники, а к божественной воле²⁷. Величие императора проявляется и внешне (SHA Aur. 45, 4—5). Монетное дело не только фактически, но и юридически становится исключительной монополией императора

«Военная анархия»(из политической истории Рима III в. н. э.)

«Военная анархия»
(из политической истории Рима III в. н. э.)