Сенека и стоическая ортодоксия*

с.368

I. ПОЛИТИЧЕСКАЯ РЕПУТАЦИЯ И ФИЛОСОФСКИЕ ИДЕАЛЫ

«Едва ли Сене­ка может вызвать сим­па­тию у сего­дняш­не­го англи­ча­ни­на»¹. Чтобы оправ­дать такой вывод, уче­ные обыч­но ссы­ла­ют­ся на явное рас­хож­де­ние меж­ду сло­ва­ми Сене­ки и его дела­ми, одно­вре­мен­но напо­ми­ная, что руко­во­дя­щим прин­ци­пом для Сене­ки, как и всех про­чих сто­и­ков был: «Жизнь не долж­на рас­хо­дить­ся со сло­ва­ми» и «Фило­со­фия учит делать, а не гово­рить»². Коро­че всех это сфор­му­ли­ро­вал Миль­тон: «Сене­ка, кото­рый был фило­со­фом в сво­их кни­гах». Сре­ди обви­не­ний, адре­су­е­мых Сене­ке сего­дня (впро­чем, они регу­ляр­но повто­ря­лись еще с древ­но­сти), есть серь­ез­ные и не очень. Он льстит импе­ра­тор­ским воль­ноот­пу­щен­ни­кам, чтобы полу­чить раз­ре­ше­ние вер­нуть­ся из ссыл­ки, — да, но его лесть весь­ма уме­рен­на по срав­не­нию с тем, что выда­ва­ли про­фес­сио­на­лы это­го дела, о кото­рых мы зна­ем как из про­зы само­го Сене­ки, так и из дру­гих источ­ни­ков. Он изде­ва­ет­ся над физи­че­ски­ми недо­стат­ка­ми покой­но­го Клав­дия в сати­ре «Апо­ко­ло­кин­то­сис», чтобы поза­ба­вить ново­го импе­ра­то­ра Неро­на и его фаво­ри­тов, — но это вполне в рим­ском вку­се. Нас это может воз­му­щать, но не боль­ше, чем мно­гие дру­гие вещи, обыч­ные для древ­них и непри­ем­ле­мые для нас, напри­мер раб­ство. (Кто станет осуж­дать Пла­то­на или Ари­сто­те­ля за то, что они вла­де­ли раба­ми, хотя они ими, несо­мнен­но, вла­де­ли?) Мно­же­ство наре­ка­ний вызы­ва­ет финан­со­вая дея­тель­ность Сене­ки. Гово­рят, напри­мер, что он заду­мал и про­вел ковар­ный план: потре­бо­вав воз­вра­та зай­мов, при­вел к банк­рот­ству бри­тан­цев и тем спро­во­ци­ро­вал их на вос­ста­ние. Может быть, и так, если верить Дио­ну (62. 2. 1), но, во вся­ком слу­чае, не он один с.369 про­де­лы­вал такие вещи. Веро­ят­нее же все­го, что после его паде­ния совре­мен­ни­ки при­пи­са­ли ему гораздо боль­ше сквер­ных поступ­ков, чем он совер­шил на самом деле; весь рас­сказ Дио­на о Сене­ке — имен­но такая инвек­ти­ва³. Мно­гим не нра­вит­ся эпи­грам­ма­ти­че­ский стиль Сене­ки⁴. И, нако­нец, самое серь­ез­ное обви­не­ние: «Будучи настав­ни­ком Неро­на, он закры­вал гла­за на бес­чис­лен­ные пре­ступ­ле­ния, вплоть до мате­ре­убий­ства, чтобы сохра­нить свое высо­кое поло­же­ние и вли­я­ние, и за десять лет сво­его могу­ще­ства ско­пил без­мер­ные богат­ства».

По пово­ду финан­со­вой сто­ро­ны дела мало что мож­но ска­зать. Сене­ка полу­чил боль­шое наслед­ство, при­умно­жил его и знал, что боль­шая часть его состо­я­ния в кон­це кон­цов перей­дет импе­ра­то­ру. Прав­да, при этом он посто­ян­но про­по­ве­до­вал без­раз­ли­чие к день­гам. Но, во-пер­вых, его обще­ст­вен­ное поло­же­ние тре­бо­ва­ло извест­но­го достат­ка. А во-вто­рых, сто­и­цизм в отли­чие от киниз­ма нико­гда не учил, что чело­век дол­жен быть беден. День­ги сами по себе — вещь без­раз­лич­ная. Сене­ка нико­гда не высту­па­ет про­тив богат­ства как тако­во­го: богат­ство и бед­ность ука­зы­ва­ют чело­ве­ку раз­ные пути к доб­ро­де­те­ли⁵. Сене­ка высту­па­ет про­тив рос­ко­ши, про­тив алч­но­сти, нена­сыт­но­го жела­ния иметь боль­ше, чем у тебя есть, про­тив ростов­щи­че­ства и стра­сти к нажи­ве. Сама био­гра­фия Сене­ки пока­зы­ва­ет, что стои­че­ское «без­раз­ли­чие» к богат­ству дей­ст­ви­тель­но мог­ло суще­ст­вен­но облег­чить ему жизнь. Когда в 41 г. он был осуж­ден за адюль­тер с Юли­ей Ливил­лой (кото­рый ему без­осно­ва­тель­но при­пи­са­ли) и отправ­лен в ссыл­ку, он лишил­ся, по-види­мо­му, боль­шей части сво­его состо­я­ния. По воз­вра­ще­нии из ссыл­ки он полу­чил все назад. Если верить обли­че­ни­ям его про­тив­ни­ка Суил­лия, в 58 г. его состо­я­ние состав­ля­ло более 300 мил­ли­о­нов сестер­ций. В 62 г. он пред­ло­жил ссудить все свои день­ги импе­ра­то­ру, а после пожа­ра 65 г. пожерт­во­вал зна­чи­тель­ную их часть на вос­ста­нов­ле­ние Рима (Анна­лы, 14. 54. 3—4). По сло­вам Таци­та, отой­дя от дел в 64 г., Сене­ка жил очень скром­но (Анна­лы, 15. 45. 13; 15. 63. 3), оче­вид­но, пола­гая, что поло­же­ние боль­ше не обя­зы­ва­ет его под­дер­жи­вать внеш­ний блеск. В заве­ща­нии, напи­сан­ном еще до отстав­ки, он пред­пи­сы­ва­ет устро­ить ему самые про­стые похо­ро­ны (Анна­лы, 15. 64. 4). Кажу­щи­е­ся про­ти­во­ре­чия в поведе­нии Сене­ки нетруд­но объ­яс­нить, разде­лив пред­став­ле­ния о том, что подо­ба­ет обще­ст­вен­но­му дея­те­лю и что нуж­но част­но­му чело­ве­ку. Так, воз­му­щаю­щие кри­ти­ков Сене­ки почти кини­че­ские вос­хва­ле­ния бед­но­сти в его сочи­не­ни­ях име­ют в виду част­ную жизнь, в кото­рой сам Сене­ка был весь­ма скро­мен.

с.370 По-види­мо­му, Сене­ке доста­лась зна­чи­тель­ная часть состо­я­ния Бри­тан­ни­ка, одной из жертв Неро­но­вых зло­де­я­ний. Это уже пря­мо каса­ет­ся глав­но­го обви­не­ния про­тив Сене­ки: он-де закры­вал гла­за на пре­ступ­ле­ния, совер­шае­мые его уче­ни­ком Неро­ном, пото­му что извле­кал из них выго­ду. По пово­ду иму­ще­ства Бри­тан­ни­ка Тацит выска­зы­ва­ет­ся вполне опре­де­лен­но: после убий­ства Нерон «щед­ро ода­рил вид­ней­ших из сво­их при­бли­жен­ных». Исто­рик упо­ми­на­ет и о том, что уже в то вре­мя не было недо­стат­ка в людях, «осуж­дав­ших тех, кто, выстав­ляя себя побор­ни­ком несги­бае­мой доб­ро­де­те­ли, разде­ли­ли меж­ду собой, слов­но воен­ную добы­чу, дома и поме­стья» уби­то­го (Анна­лы, 13, 18). Одна­ко и этот слу­чай, и оттал­ки­ваю­щие оправ­да­ния Неро­на после убий­ства мате­ри, после­до­вав­ше­го в 59 г., тре­бу­ют более вни­ма­тель­но­го ана­ли­за. В этих двух слу­ча­ях, как и во мно­гих дру­гих, Сене­ке при­хо­ди­лось выби­рать из двух зол. Его поло­же­ние застав­ля­ет вспом­нить о чле­нах гер­ман­ско­го Ген­шта­ба в 1930-е гг. Сле­до­ва­ло ли ему и Бур­ру осудить убий­ства и поте­рять свое вли­я­ние на импе­ра­то­ра, или надо было при­ми­рить­ся с пре­ступ­ле­ни­я­ми в надеж­де это вли­я­ние сохра­нить, чтобы попы­тать­ся исполь­зо­вать его во бла­го государ­ства и достой­ных граж­дан?

Сене­ка сде­лал свой выбор уже тогда, когда согла­сил­ся на пред­ло­же­ние Агрип­пи­ны вер­нуть­ся из ссыл­ки и стать настав­ни­ком буду­ще­го импе­ра­то­ра. Он знал, что Агрип­пи­на была про­тив того, чтобы он учил ее сына фило­со­фии. Он знал ее харак­тер, ее нена­сыт­ную жаж­ду вла­сти; знал и Неро­на, но все же при­нял рис­ко­ван­ное реше­ние и ввя­зал­ся в клу­бок двор­цо­вых интриг, где шла борь­ба не на жизнь, а на смерть. Что дви­га­ло им? Соску­чил­ся ли он в ссыл­ке, жаж­дал ли вла­сти или наде­ял­ся при­не­сти поль­зу в соот­вет­ст­вии со сво­и­ми стои­че­ски­ми взгляда­ми? Ведь сто­ик дол­жен зани­мать­ся поли­ти­кой, несмот­ря на отвра­ще­ние, ради бла­га государ­ства, чтобы у вла­сти был хоть один порядоч­ный чело­век. Послед­няя при­чи­на, без­услов­но, име­ла место, хотя, может быть, не была глав­ной. Это пока­зы­ва­ет трак­тат «О мило­сти», напи­сан­ный после убий­ства Бри­тан­ни­ка: тогда Сене­ка еще наде­ял­ся вос­пи­тать из Неро­на спра­вед­ли­во­го вла­сти­те­ля. Конеч­но, были и дру­гие при­чи­ны: моти­вы Сене­ки отнюдь не дости­га­ют той чистоты, какая тре­бу­ет­ся от стои­че­ско­го муд­ре­ца. Но он и не пре­тен­до­вал нико­гда на зва­ние муд­ре­ца. Он все­гда назы­вал себя «несо­вер­шен­ным», кото­рый лишь всту­пил на путь к муд­ро­сти и с трудом пыта­ет­ся по нему идти. Он ско­рее гене­рал Бек, чем Дит­рих Бон­хеф­фер рим­ской исто­рии.

Такое срав­не­ние толь­ко на пер­вый взгляд кажет­ся фан­та­сти­че­ским. Совре­мен­ные иссле­до­ва­ния пока­зы­ва­ют, как мно­го обще­го меж­ду миром, в кото­ром жил Сене­ка, и гит­ле­ров­ской Гер­ма­ни­ей или ста­лин­ской Рос­си­ей⁶. Пра­ви­те­ли из тра­гедий Сене­ки руко­вод­ст­ву­ют­ся пра­ви­ла­ми типа: «Odia qui ni­mium ti­met, reg­na­re nes­cit» (Эдип, 704): террор — луч­ший спо­соб управ­ле­ния. Но и в жиз­ни пра­ви­те­ли с.371 руко­вод­ст­ву­ют­ся тем же прин­ци­пом. Девиз Кали­гу­лы: «Ode­rint dum me­tuant» («Пусть нена­видят, лишь бы боя­лись»). Нам труд­но пред­ста­вить себе мир настоль­ко амо­раль­ный и гряз­ный, как тот, что опи­сан в про­за­и­че­ских сочи­не­ни­ях Сене­ки. Сене­ка выра­жа­ет сво­ей мате­ри вос­хи­ще­ние за то, что она в свое вре­мя отка­за­лась от абор­тов, и он смог появить­ся на свет (К Гель­вии, 16, 3—4). А чего сто­ит зер­каль­ная ком­на­та Гостия Квад­ры, в кото­рой он зани­мал­ся сек­сом с тре­мя парт­не­ра­ми одно­вре­мен­но, наблюдая себя со всех сто­рон в зер­ка­лах (О при­ро­де, 1, 16, 7). В этом мире каз­ни и пыт­ки дело самое обы­ден­ное, а зло­употреб­ле­ние вла­стью при­об­ре­та­ет жут­кий раз­мах: за раз­би­тую чаш­ку Ведий Пол­ли­он бро­са­ет слу­гу на съе­де­ние хищ­ным рыбам в бас­сейне (О гне­ве, 3. 40. 2—5; О мило­сти, 1. 18. 2). Самое боль­шое удо­воль­ст­вие для чер­ни и зна­ти это­го мира — уже не бой, а «пря­мое чело­ве­ко­убий­ство» в амфи­те­ат­ре (Пись­ма к Луци­лию, 7. 3). То, что обли­ча­ет в сати­рах Юве­нал, Сене­ка опи­сы­ва­ет мимо­хо­дом, как мело­чи повсе­днев­ной жиз­ни. И это, несо­мнен­но, не рито­ри­ка, а истин­ная прав­да.

Сре­дото­чие зла, раз­вра­та, бес­стыд­ства, жесто­ко­сти — фигу­ра импе­ра­то­ра, неуправ­ля­е­мо­го, порой безум­но­го, как Кали­гу­ла. Сра­зу после гибе­ли Кали­гу­лы Сене­ка пишет три кни­ги «О гне­ве». Это страш­ный доку­мент. От подоб­но­го свиде­тель­ства нель­зя про­сто отмах­нуть­ся, спи­сав его на «глу­бо­кий духов­ный садизм», свиде­тель­ст­ву­ю­щий буд­то бы толь­ко о душев­ном нездо­ро­вье авто­ра⁷.

Но если поли­ти­че­ское попри­ще было так чудо­вищ­но гряз­но, зачем было Сене­ке на него всту­пать? Без сомне­ния, не послед­нюю роль тут сыг­ра­ло често­лю­бие, — но не толь­ко оно. Сене­ка мно­го раз­мыш­ля­ет над этой про­бле­мой тео­ре­ти­че­ски. Вооб­ще стои­че­ская фило­со­фия тре­бу­ет уча­стия в поли­ти­ке. Но вот, напри­мер, Афи­но­дор, сто­ик Авгу­сто­вой эпо­хи, реко­мен­ду­ет от него воз­дер­жать­ся, при­во­дя неор­то­док­саль­ную, с точ­ки зре­ния сто­и­циз­ма, при­чи­ну: при­ро­да поли­ти­ки слиш­ком дур­на, она пор­тит и коррум­пи­ру­ет вся­ко­го, кто с ней сопри­кос­нет­ся. Для Сене­ки такой аргу­мент был чрез­вы­чай­но важен; имен­но его он рас­смат­ри­ва­ет при выра­бот­ке соб­ст­вен­ной пози­ции⁸. Мно­же­ство раз­ных дово­дов за и про­тив того, чтобы муд­рец зани­мал­ся поли­ти­кой, при­во­дят­ся прак­ти­че­ски во всех сочи­не­ни­ях Сене­ки. Но важ­нее все­го с этой точ­ки зре­ния два: «О душев­ном покое» и «О досу­ге». Здесь он подроб­но раз­би­ра­ет кано­ни­че­ское уче­ние Зено­на. Стои­че­ский муд­рец непре­мен­но дол­жен участ­во­вать в обще­ст­вен­ной жиз­ни, «если ему не поме­ша­ют исклю­чи­тель­ные обсто­я­тель­ства». Тра­ди­ци­он­ный сто­и­цизм при­зна­вал три ува­жи­тель­ные при­чи­ны, оправ­ды­ваю­щие неуча­стие в государ­ст­вен­ных делах. Муд­рец име­ет пра­во уда­лить­ся от поли­ти­ки, если, во-пер­вых, государ­ство слиш­ком коррум­пи­ро­ва­но, чтобы он мог ему слу­жить. Во-вто­рых, если он недо­ста­точ­но с.372 богат и вли­я­те­лен или если от его услуг отка­за­лись. Нако­нец, третья ува­жи­тель­ная при­чи­на — тяж­кая болезнь. Нас инте­ре­су­ет пер­вая при­чи­на. В обо­их трак­та­тах Сене­ка дока­зы­ва­ет, что она невер­на (О душев­ном покое, 3. 1; О досу­ге, 8. 1). Ни одно государ­ство не быва­ет доста­точ­но бла­го­устро­е­но, чтобы быть достой­ным муд­ре­ца (этим Сене­ка, меж­ду про­чим, объ­яс­ня­ет свой посте­пен­ный отход от государ­ст­вен­ных дел: «О душев­ном покое» он писал в 62 г.). Но ника­кая поли­ти­че­ская корруп­ция не может слу­жить оправ­да­ни­ем пол­но­го устра­не­ния от обще­ст­вен­ной дея­тель­но­сти. Гово­рить, как Хри­сипп: надо участ­во­вать в поли­ти­ке, если поли­ти­че­ская жизнь государ­ства не слиш­ком гряз­на и пороч­на, — все рав­но, что реко­мен­до­вать чело­ве­ку сде­лать­ся моря­ком, но не выхо­дить в море, если есть подо­зре­ние, что пого­да испор­тит­ся.

У нас есть осно­ва­ния пред­по­ла­гать, что Сене­ка всту­пил на поли­ти­че­скую аре­ну с откры­ты­ми гла­за­ми, отда­вая себе отчет в том, куда идет и поче­му. Свое често­лю­бие он оправ­ды­ва­ет и обос­но­вы­ва­ет рацио­наль­но: для сто­и­ков, и в осо­бен­но­сти для после­до­ва­те­лей Панэтия, муд­рец не толь­ко созер­ца­тель, но и дея­тель⁹. Одна­ко где пре­дел, за кото­рый нель­зя пере­сту­пить, оста­ва­ясь порядоч­ным чело­ве­ком? На этот вопрос мы не нахо­дим у Сене­ки тео­ре­ти­че­ско­го отве­та. На прак­ти­ке же он, как мы зна­ем, пыта­ет­ся отой­ти от обще­ст­вен­ной жиз­ни, начи­ная с 62 г., после смер­ти сво­его дру­га Бур­ра, пре­фек­та пре­то­рия. На этой друж­бе зижди­лось в зна­чи­тель­ной сте­пе­ни его вли­я­ние. После того как во гла­ве пре­то­ри­ан­цев встал Офо­ний Тигел­лин, ста­рый фаво­рит Неро­на и пособ­ник его пре­ступ­ле­ний, Сене­ка дол­жен был решить, что его уход от дел будет вполне оправ­дан с точ­ки зре­ния стои­че­ской фило­со­фии: отныне он пол­но­стью лишил­ся вли­я­ния и воз­мож­но­сти про­во­дить такую поли­ти­ку, какую счи­тал пра­виль­ной.

Мир, пред­стаю­щий в тра­геди­ях Сене­ки, — это аре­на борь­бы меж­ду fu­ror (безу­ми­ем, стра­стью) и ra­tio (разу­мом). Такой сце­на­рий — в духе самых орто­док­саль­ных стои­че­ских прин­ци­пов. Рим­ский форум в опи­са­нии Сене­ки похож на дру­гое шоу — бой гла­ди­а­то­ров (О гне­ве, 2. 8. 1—2. 9. 1). Люди там — ско­пи­ще диких зве­рей, если не хуже; но если муд­рец станет на них сер­дить­ся, он обре­чен всю жизнь про­жить в яро­сти. Гнев здесь неуме­стен. Если сораз­ме­рять сте­пень гне­ва с мер­зо­стью пре­ступ­ле­ния, бла­го­род­но­му чело­ве­ку при­дет­ся не гне­вать­ся, а впасть в безу­мие. Если надо, мы долж­ны каз­нить, но уби­вать пре­ступ­ни­ка сле­ду­ет не в гне­ве, а спо­кой­но, как давят ядо­ви­тую змею (О гне­ве, 1. 16. 5).

В страш­ном мире, отдан­ном на рас­тер­за­ние буре ирра­цио­наль­ных стра­стей, эпи­центр кото­рых в каком-нибудь Кали­гу­ле, или — позд­нее — Нероне, глав­ная неот­лож­ная зада­ча, един­ст­вен­ное спа­се­ние — обуздать стра­сти. По срав­не­нию с этим все осталь­ные зада­чи и заня­тия уче­но­го, фило­со­фа, даже тра­ди­ци­он­но­го сто­и­ка отсту­па­ют на с.373 вто­рой план. Доб­ро­де­те­ли созер­ца­ния ока­зы­ва­ют­ся чуть ли не наравне с тем, что сто­и­ки име­ну­ют «без­раз­лич­ным» отно­си­тель­но добра и зла. Мы слы­шим о бес­смыс­лен­но­сти заня­тий чистой логи­кой (Пись­ма, 48. 2; 85; 111); о бес­по­лез­но­сти широ­ко­го обра­зо­ва­ния (какая раз­ни­ца, что было напи­са­но рань­ше — Или­а­да или Одис­сея?) (О ско­ро­теч­но­сти жиз­ни, 13. 1); о тще­те эруди­ции, кото­рая демон­стри­ру­ет лишь тще­слав­ное жела­ние сорвать апло­дис­мен­ты у пуб­ли­ки (Пись­ма, 52. 11). Если уж мы чита­ем кни­ги, луч­ше читать мень­ше, зато глуб­же вни­кать в смысл. Если мы пишем, писать сто­ит толь­ко для соб­ст­вен­ной душев­ной поль­зы, а не для про­све­ще­ния гряду­щих поко­ле­ний (О душев­ном покое, 1. 13). Физи­ка долж­на слу­жить эти­ке. Сене­ка реко­мен­ду­ет Луци­лию извле­кать мораль­ный урок из все­го, что ему при­хо­дит­ся читать (Пись­ма, 89. 48). В све­те всех этих заме­ча­ний мы долж­ны интер­пре­ти­ро­вать трак­та­ты О при­ро­де, где рас­суж­де­ние о при­ро­де вет­ров слу­жит пово­дом для пате­ти­че­ско­го опи­са­ния чело­ве­че­ской алч­но­сти, кото­рая гонит людей под пару­са­ми по бур­ным морям (3. 18. 4), а оно, в свою оче­редь, вво­дит про­стран­ное обли­че­ние рос­ко­ши вооб­ще.

Рос­кошь, алч­ность, жесто­кость, гнев, похоть — вот темы, к кото­рым Сене­ка обра­ща­ет­ся вновь и вновь, и в тра­геди­ях, и в про­зе. Эти­ми поро­ка­ми заклей­ме­но извра­щен­ное чело­ве­че­ство, ибо боль­шая часть чело­ве­че­ства извра­ще­на. Но в таком слу­чае, какое дело до него муд­ре­цу? Или тому, кто стре­мит­ся к доб­ро­де­те­ли, — сто­и­ку, всту­пив­ше­му на путь к муд­ро­сти? Дело есть, отве­ча­ет Сене­ка, пото­му что все люди — граж­дане еди­но­го все­мир­но­го государ­ства (Пись­ма, 28. 4). В извест­ном смыс­ле все люди рав­ны. Мы, сто­и­ки, учим, что все люди — сограж­дане и бра­тья (О бла­го­де­я­ни­ях, 1. 15. 2—3; О душев­ном покое, 1. 10; Пись­ма, 5. 4). «Пой­ми­те, есть два государ­ства. Одно — вели­кая и поис­ти­не все­об­щая граж­дан­ская общи­на, кото­рую состав­ля­ют люди и боги…» (О душев­ном покое, 4. 1). Бог — наш общий отец (Пись­ма, 110. 2; О бла­го­де­я­ни­ях, 2. 29. 4). Эта все­лен­ская общи­на, то есть весь мир, дер­жит­ся на свя­зях кос­ми­че­ской «сим­па­тии», как учил тра­ди­ци­он­ный сто­и­цизм, как осо­бен­но под­чер­ки­вал Посидо­ний и повто­ря­ет Сене­ка. На этой все­лен­ской сцене разыг­ры­ва­ет­ся гран­ди­оз­ное сра­же­ние доб­ро­де­те­ли с поро­ка­ми, разу­ма с ирра­цио­наль­ны­ми побуж­де­ни­я­ми. В этом Сене­ка пол­но­стью согла­сен с тра­ди­ци­ей сво­ей шко­лы.

Сво­ей — ибо Сене­ка все­гда счи­тал себя пра­во­вер­ным сто­и­ком. Сто­ик в его гла­зах отли­ча­ет­ся от фило­со­фов любой дру­гой шко­лы как доб­лест­ный муж от жен­щин (О про­виде­нии, 2. 1. 1). Сене­ка готов кри­ти­ко­вать дру­гих, напри­мер Анти­па­тра, за отступ­ле­ние от орто­док­саль­но­го сто­и­циз­ма (Пись­ма, 92. 5). Впро­чем, он не чув­ст­во­вал себя обя­зан­ным хра­нить вер­ность тра­ди­ци­он­ной систе­ме в дета­лях (О душев­ном покое, 3. 1). Дета­ли мож­но кри­ти­ко­вать, исправ­лять или вклю­чать в новый кон­текст (Пись­ма, 33. 7—8; 64. 7). Все суще­ст­вен­ное в уче­ни­ях сто­и­ков истин­но; пра­виль­на и их систе­ма цен­но­стей — они вер­но раз­ли­ча­ют глав­ное и вто­ро­сте­пен­ное; но что меша­ет добав­лять к их с.374 фило­со­фии то истин­ное, что было выска­за­но дру­ги­ми шко­ла­ми? Боль­шое вли­я­ние ока­зал на Сене­ку Квинт Секс­тий, чья шко­ла в Риме соеди­ня­ла стои­че­ские уче­ния с пифа­го­рей­ски­ми¹⁰. Имен­но от Секс­тия Сене­ка заим­ст­во­вал такую важ­ную для него, но неиз­вест­ную сто­и­кам прак­ти­ку — еже­ве­черне экза­ме­но­вать свою совесть¹¹. Секс­тий был веге­та­ри­ан­цем; впро­чем, эту пифа­го­рей­скую прак­ти­ку Сене­ка пере­нял не от него, а от Соти­о­на; и через год, по сове­ту отца, он веге­та­ри­ан­ство бро­сил. Неко­то­рое вре­мя Сене­ка нахо­дил­ся под вли­я­ни­ем уче­ни­ка Секс­тия Папи­рия Фаби­а­на; позд­нее и того и дру­го­го затми­ли в его гла­зах Соти­он и Аттал¹². Их аске­ти­че­ская вер­сия сто­и­циз­ма (они тре­бо­ва­ли отка­зать­ся от мяг­кой посте­ли, горя­чей бани, души­стых мазей и уст­риц, рав­но как и дру­гих гур­ман­ских изли­шеств) утвер­ди­ла Сене­ку в его склон­но­сти к «пифа­го­рей­ству». Кро­ме того, Сене­ка очень мно­го читал. Он, несо­мнен­но, штуди­ро­вал Зено­на, Хри­сип­па, Панэтия, Посидо­ния, Гека­то­на, Афи­но­до­ра Млад­ше­го.

Какое же место занял он сам в стои­че­ской тра­ди­ции? Дей­ст­ви­тель­но ли он был пра­во­вер­ным сто­и­ком, как он заяв­лял? Или «пифа­го­рей­ское» аске­ти­че­ское вли­я­ние заста­ви­ло его изме­нить орто­док­саль­но­му «хри­сип­по­в­ско­му» уче­нию, по край­ней мере в эти­ке (и род­ст­вен­ной ей пси­хо­ло­гии), кото­рую Сене­ка по пра­ву счи­тал глав­ным в сто­и­циз­ме? Толь­ко полу­чив ответ на этот вопрос, мы смо­жем ска­зать, прав ли был Квин­ти­ли­ан, утвер­ждая, что Сене­ка в фило­со­фии был pa­rum di­li­gens — не слиш­ком после­до­ва­тель­ный сто­ик и мало­ком­пе­тент­ный фило­соф (10. 1. 129).

II. ОТСТУПЛЕНИЯ ОТ ОРТОДОКСАЛЬНОГО СТОИЦИЗМА

1. Воля, импуль­сы и «пред­ше­ст­вен­ни­ки стра­сти» (προ­πάθεια)

Хри­сипп сфор­му­ли­ро­вал стои­че­ское уче­ние о чело­ве­че­ских дей­ст­ви­ях так: вся­кое дей­ст­вие есть опре­де­лен­ное состо­я­ние веду­ще­го нача­ла (ἡγε­μο­νικόν πως ἔχον)¹³. Излюб­лен­ный при­мер — ходь­ба с.375 (может быть, пото­му, что этим при­ме­ром поль­зо­вал­ся Ари­сто­тель¹⁴. Меж­ду про­чим, имен­но Ари­сто­тель мог в дан­ном вопро­се сбить Сене­ку с орто­док­саль­но­го стои­че­ско­го пути). Итак, для Хри­сип­па ходь­ба — опре­де­лен­ное состо­я­ние веду­ще­го нача­ла чело­ве­ка, кото­рый идет. Сене­ка же разде­ля­ет реше­ние пой­ти и акт ходь­бы: «Сна­ча­ла я гово­рю себе, что мне нуж­но идти. Затем одоб­ряю это свое мне­ние. И лишь затем я иду». Здесь Сене­ка, по-види­мо­му, гораздо бли­же к Ари­сто­те­лю (кое в чем даже дослов­но повто­ря­ет его), чем к Хри­сип­пу. Чем же вызва­ны рас­хож­де­ния Сене­ки с «пси­хо­со­ма­ти­че­ской» тео­ри­ей дей­ст­вия, так ясно изло­жен­ной у Хри­сип­па?

В свою тео­рию дей­ст­вия Сене­ка вклю­ча­ет поня­тие так назы­вае­мых «пред­ше­ст­вен­ни­ков стра­сти» (προ­πάθεια). Во вто­рой кни­ге «О гне­ве» он пыта­ет­ся дать «стои­че­ское» объ­яс­не­ние инстинк­тив­ным реак­ци­ям: мы крас­не­ем от сты­да, у нас кру­жит­ся голо­ва при взгляде вниз с обры­ва, нас печа­лит зре­ли­ще даже спра­вед­ли­вой каз­ни и пуга­ет про­чи­тан­ный в кни­ге рас­сказ о том, как пол­чи­ща Ган­ни­ба­ла подо­шли к самым воротам Рима. Эти явле­ния чисто инстинк­тив­ны: мы не при­ни­ма­ем созна­тель­но­го реше­ния, не даем на них согла­сия, не совер­ша­ем выбо­ра. Это не стра­сти (af­fec­tus), а «пре­людии к стра­сти» (prin­ci­pia pro­lu­den­tia af­fec­ti­bus). Посколь­ку здесь не участ­ву­ет воля (vo­lun­tas), мы не нес