А я ничего не сказал. Потому что там было написано так: «ВАСТОК-2». Я не стал этим Мишку допекать, а подошёл и исправил обе ошибки. Я написал: «ВОСТОГ-2».
В. Ю. Драгунский. Денискины рассказы.
с.98 Статья-инвектива О. В. Любимовой и С. Э. Таривердиевой, как можно убедиться, направлена на почти полное отрицание моей реконструкции конфликта между Суллой и Цезарем и жесткую критику «ошибочных методов исследования», мною использованных. Рассмотрим, насколько убедительны их построения.
Исходя из хронологии, О. В. Любимова и С. Э. Таривердиева начинают с моей трактовки вопроса о фламинате Цезаря. Нельзя не признать, что часть приведённых мною примеров постепенного ослабления требований к жрецам вообще и фламинам в частности неудовлетворительна, но всё же и сам этот тезис, и то, что фламинат мог представлять определённую ценность для Цезаря, как мне кажется, не является столь уж ошибочным.
Для начала рассмотрим вопрос о понтификах. «Нам не удалось найти в источниках сведений о том, что верховному понтифику не разрешалось покидать Италию», — пишут О. В. Любимова и С. Э. Таривердиева и ссылаются на пример Метелла Пия, который, будучи великим понтификом, в 79—71 гг. (здесь и далее — до н. э.) тем не менее отсутствовал в Италии из-за войны с Серторием, не вызывая нареканий. Да, никто не требовал от понтифика не покидать Италию, здесь я присоединился к спорной точке зрения1. Однако существовали священнодействия, при которых он по обычаю должен был с.99 присутствовать, о чём недвусмысленно пишет Ливий: «Красс уступил Сципиону Сицилию без жеребьёвки, так как его, главного понтифика, удерживало в Италии попечение о священнодействиях (quia cura sacrorum pontificem maximum in Italia retinebat)» (XXVIII. 38. 12. Пер. М. Е. Сергеенко). О. В. Любимова и С. Э. Таривердиева указывают на то, что Фабий Кунктатор уговаривал Красса всё же не отказываться от Сицилии (Plut. Fab. 25. 4), т. е. не считал необходимость его присутствия при данных священнодействиях безусловной. Однако стоит напомнить о непримиримой вражде Фабия к Сципиону и его идее похода в Африку. Ради срыва экспедиции он мог пренебречь многим, тем более что прямо выраженного требования понтифика присутствовать при упомянутых священнодействиях, судя по всему, не существовало. Но то, что степень желательности такого присутствия была крайне высока, а уклонение от него являлось правом, пользоваться которым уважающий себя понтифик не стал бы, демонстрирует отказ Красса уступить настояниям Фабия.
Другой пример: после гибели Тиберия Гракха «[Сципион] Назика покинул Италию, хотя был главнейшим и первым среди жрецов, и с отечеством, кроме всего прочего, его связывало исполнение обрядов величайшей важности (οὕτω μὲν ὑπεξῆλθε τῆς ᾿Ιταλίας ὁ Νασικᾶς, καίπερ ἐνδεδεμένος ταῖς μεγίσταις ἱερουργίαις· ἦν γὰρ ὁ μέγιστος καὶ πρῶτος τῶν ἱερέων)» (Plut. Tib. Gr. 21. 6. Пер. С. П. Маркиша). Речь, разумеется, идёт о том, что убийцу Гракха удерживали в Италии обязанности великого понтифика. Союз «хотя» (καίπερ) указывает на то, что, строго говоря, Сципион как великий понтифик2 не должен был покидать Италию — по крайней мере надолго, ибо его удерживали там важные священнодействия (μεγίσταις ἱερουργίαις). (То, что его посольская миссия могла быть рассчитана на не столь уж длительный срок и что только скорая смерть прервала её, — вопрос другой.)
Иными словами, in illo tempore великий понтифик должен был, если не хотел испортить себе репутацию, находиться в Италии во время отправления определённых обрядов. И то, что ни Метелл Пий, ни позднее Цезарь этим уже не озабочивались, показывает, что с.100 пренебрежение в I в. одним из обычаев, которые их предки старались неукоснительно соблюдать, воспринималось спокойно.
Что же касается малой ценности фламината для Цезаря, то о ней можно говорить не ранее чем по достижении им возраста, годного для избрания в консулы, но уже претуру3 можно считать серьёзным успехом, и непонятно, почему О. В. Любимова и С. Э. Таривердиева утверждают, будто «запреты, налагавшиеся на фламина Юпитера, не позволили бы Цезарю сделать политическую, а тем более военную карьеру» — в отношении политической это более чем спорно. Если же будущий диктатор отличался в юном возрасте болезненностью, то родственники могли опасаться, что он вообще не доживёт до предусмотренных законом Виллия 42 лет. В случае же достижения оных ограничения, связанные с фламинатом, могли рассматриваться родственниками Цезаря как терпимые издержки за преимущества этого статуса в прежние годы. Правда, «командование и наместничество в провинции было для фламина Юпитера недоступно4 — а именно они сулили славу, триумф и обогащение», но это был не единственный способ обрести вес в политике5. Напомним о консуле 91 г. Л. Марции Филиппе, сохранявшем влияние при самых разных режимах, но никак не прославившем себя на военном поприще6. Наконец, если бы фламинат не представлял ценности, Сулла не закрыл бы молодому человеку доступ к нему. Следует уточнить, что сам Цезарь мог быть не в восторге от перспективы ограничений, связанных с этим статусом, но на момент creatio решение принимал в силу возраста не он.
с.101 Теперь перейдём к отношениям Суллы и Цезаря. По мнению О. В. Любимовой и С. Э. Таривердиевой, Сулле было чем прельстить молодого патриция. Однако следует учитывать не только то, что диктатор мог ему предложить, но и мог ли Цезарь предлагаемое принять. Прежде всего это касается денег, особенно в виде имущества проскриптов. Близкий родственник Мария и Цинны, Цезарь явно стремился дистанцироваться от сулланцев, и согласие взять деньги от диктатора, не говоря уже об имуществе проскриптов, противоречило этой установке, которая много даст ему в будущем. Должности монетария, уголовного триумвира и др.7 были не настолько значительными, чтобы для их обретения Цезарю требовалась поддержка всесильного диктатора, а для занятия военного трибуната он был ещё слишком молод и не участвовал ни в одной войне8. Не более вероятной представляется и возможность стать в столь юном возрасте понтификом9 — до 25 лет римлянин, в сущности, не считался совершеннолетним10. К тому же если в коллегии с.102 понтификов и имелась вакансия11, вряд ли Сулла отдал бы одну из них «юнцу», а не кому-либо из своих верных соратников.
Рассмотрим теперь аргументы О. В. Любимовой и С. Э. Таривердиевой против моей точки зрения об ошибочности версии источников, согласно которой Сулла намеревался убить Цезаря. Они упрекают меня в том, что я не попытался «объяснить и разрешить существующие между источниками противоречия» и использовал существующие в них противоречия «как доказательство неточности и недостоверности этих источников». Рассмотрим гипотезу К. Пеллинга, в рамках которой, по их мнению, такое разрешение и объяснение происходит: Сулла потребовал от Цезаря развестись с женой — дочерью Цинны, однако молодой человек отказался (за что у него конфисковали приданое супруги) и попросил великого понтифика Метелла Пия инавгурировать его в качестве фламина, после чего развод стал бы невозможен, да и жреческий сан, добавляют уже от себя О. В. Любимова и С. Э. Таривердиева, мог защитить «и его самого, и фламинику, его супругу, от гнева Суллы». Диктатор, возмущённый «дерзостью» Цезаря, пожелавшего закрепить за собой должность, полученную от его смертельных врагов, Мария и Цинны, приказал убить Гая Юлия, но тот, узнав о подобных планах, бежал. «Данная реконструкция событий позволяет не только объяснить сообщение Плутарха, но и ответить на вопрос, поставленный А. В. Короленковым: почему Сулла не убил “строптивого юнца” немедленно — ведь, согласно Плутарху, Цезарь скрылся не сразу, а лишь когда узнал о грозящей ему опасности».
Как представляется, предложенная реконструкция не только не даёт ответа на этот вопрос (см. ниже), но и порождает другие. Прежде всего довольно странно выглядит просьба об инавгурации, обращенная к Метеллу Пию — одному из виднейших соратников диктатора и его родственнику. Конечно, в 18 лет Цезарь ещё не был тем гением политики, которым станет впоследствии, однако вряд ли его умственных способностей не хватило бы на то, чтобы понять элементарную вещь: Метелл не будет инавгурировать его вопреки с.103 воле Суллы, который (и это куда важнее) не может не расценить такую попытку иначе как дерзость. За отказ развестись с Корнелией тот уже конфисковал её приданое (или наложил на него арест), и нетрудно догадаться, что за попытку инавгурации в таких условиях могли последовать — и если верить Плутарху, последовали — новые санкции. Получается, что Цезарь решился на столь серьёзный риск при очень малых шансах на выигрыш. Конечно, авантюризм был присущ ему всегда, но здесь он уж слишком далеко вышел бы за пределы разумного.
И главное — по-прежнему остаётся без ответа важнейший вопрос: почему же Цезарь смог бежать? Всё объясняется, по мнению О. В. Любимовой и С. Э. Таривердиевой, тем, что он «узнал о грозящей ему опасности» после попытки добиться инавгурации. Однако и в этом случае непонятно, как молодой человек столь оперативно получил сведения о планах диктатора, что успел скрыться — Лукреций Афелла (Офелла) был убит немедленно, стоило Сулле принять соответствующее решение (App. BC. I. 101. 471—472). Как неизвестные доброхоты успели предупредить Цезаря, остаётся неясным, а уже одного этого достаточно, чтобы серьёзно усомниться в достоверности рассказа о намерении Суллы умертвить его. Объяснение, будто «это не являлось для него (Суллы. — А. К.) первоочередной задачей», звучит неубедительно, ибо Цезарь находился в Городе, и подчинённые диктатора, получив приказ, быстро и без труда исполнили бы его независимо от того, насколько первоочередной эта задача являлась12.
Особо следует остановиться на версии Веллея Патеркула (самый ранний из наших источников по этому сюжету), которая, по мнению О. В. Любимовой и С. Э. Таривердиевой, вполне согласовывается с рассказом Светония: «Светоний (Iul. 2—3) и Веллей (II. 41. 2) подтверждают, что Сулла не скрывал от своего окружения планов в отношении Цезаря». Между тем у Веллея в указанном месте с.104 говорится: «Переменив одежду и приняв облик, не соответствующий его положению (mutata veste dissimilemque fortunae suae indutus habitum), Цезарь ночью бежал из Города скорее от соучастников и прислужников Суллы, разыскивавших его, чтобы убить, чем от него самого (magis ministris Sullae adiutoribusque partium quam ipso conquirentibus eum ad necem)». Т. е. ни о каких планах диктатора не сказано, более того, он даёт понять — приказа последнего об убийстве не было, так что о согласованности с версией Светония говорить рискованно13. Кто же такие ministri Sullae adiutoresque, от которых бежал Цезарь? Учитывая сугубую краткость сообщения Веллея, трудно ожидать от него точности, но ясно одно — ministri не подразумевают сколь-либо высокопоставленных людей, речь могла идти о не в меру ретивых сторонниках диктатора из числа простолюдинов низкого звания, готовых угрожать самочинной расправой (коль скоро Сулла приказа не отдавал), как только стало известно о размолвке Суллы и Цезаря — какая-либо шумная ватага могла окружить его дом после отъезда из Рима и кричать «Где этот Цезарь? Мы проломим ему голову!» или что-то в том же роде, и при желании это нетрудно было изобразить как поиски с целью убийства. Ночное бегство с переодеванием и вовсе могло стать плодом фантазии позднейших авторов14, на которых опирался Веллей, писавший более чем через сто лет после событий.
Примером того, как легко происходит нарастание «версий» такого рода, хорошо видно на примере начала гражданской войны в 49 г.: Цезарь (BC. I. 2. 8) пишет лишь о предлагавшихся в сенате никак не конкретизируемых «суровых предложениях» (sententiae graves) против державших его сторону плебейских трибунов; у Диона Кассия (XLI. 3. 2) ситуация драматичнее: консул Лентул Крус с.105 советует трибунам убираться, пока такие решения не приняты, а Аппиан (BC. II. 33. 132) пишет о том, будто курию уже окружает (περιιστάμενος τὸ βουλευτήριον) отряд, посланный Помпеем (о целях этого умалчивается, но они очевидны), что и вынудило трибунов бежать15. Точно так же могло эволюционировать описание отношений Суллы и Цезаря, когда недовольство первого вторым превратилось в поиски для расправы — вполне возможно, уже после смерти покорителя Галлии.
Большое внимание уделяют О. В. Любимова и С. Э. Таривердиева вопросу о достоверности рассказа Плутарха. Особое недовольство вызывает у них моя оценка этого рассказа как нелепого. Они считают, что ошибка Плутарха при описании «выборов» Цезаря в жрецы не столь уж значительна — «возможно, в источнике Плутарха было сказано, что Цезарь добивался инавгурации в калатных комициях», которые греческий писатель спутал с трибутными, поскольку «мог недостаточно представлять себе их функционирование и процедуру инавгурации фламина в частности» и в таком случае «неправильно понял свой источник». Таким образом, заключают О. В. Любимова и С. Э. Таривердиева, «хотя сообщение Плутарха и ошибочно, но вряд ли нелепо». Конечно, нет нужды настаивать именно на этом слове, но как ещё назвать картину, если бы Цезарь пришёл в комиции и по собственной инициативе, вне процедуры предложил утвердить его в жреческой должности? Никакое вмешательство Суллы для провала этой попытки не требовалось — председательствующий просто удалил бы его с трибуны (если вообще допустил бы на неё).
Не менее озадачивает и концовка рассматриваемого сюжета: «Дав начальнику отряда Корнелию два таланта, Цезарь добился того, что был отпущен, и тотчас, добравшись до моря, отплыл в Вифинию, к царю Никомеду (καὶ καταβὰς εὐθὺς ἐπὶ θάλατταν ἐξέπλευσεν εἰς Βιθυνίαν πρὸς Νικομήδην τὸν βασιλέα)» (Plut. Caes. 1. 7. Пер Г. А. Стратановского и К. П. Лампсакова).
Т. е. выходит, что Цезарь просто бежал к Никомеду. Между тем из Светония (Iul. 1—2), чьи сведения на сей счёт никем не с.106 подвергаются сомнению, мы знаем, что он получил прощение от Суллы и отправился служить под начало наместника Азии Минуция Терма, который и командировал его к Никомеду16. К. Пеллинг объясняет умолчание Плутарха о столь важных обстоятельствах сокращением материала в целях не исторического, а биографического изложения17. Однако не вполне понятно, почему биографическому началу вредило упоминание о том, что Сулла даровал строптивцу прощение и что Цезарь затем служил у Минуция Терма, под его началом получил первый боевой опыт и заслужил corona civica. Но у Плутарха налицо не просто сокращение — это серьёзное смысловое искажение, которое имеет вполне конкретную направленность: Цезарь выглядит как fugax, который к тому же отправляется к чужеземному царю — тому самому, с