с.489 В последние годы не иссякает поток литературы, посвященной жизни и деятельности Луция Корнелия Суллы. В ней несколько чаще, чем прежде, стало уделяться внимание такому важному аспекту его деятельности, как зрелища, которые, в свою очередь, играли куда бо́льшую роль в жизни людей того времени, нежели современных.
В 2002 г. в журнале «Historia» была напечатана статья Дж. С. Сьюми «Зрелища и общественный имидж Суллы»1. Последний, как отмечает автор, «концептуализировал выгоды от своей победы и связывал их с римским народом с помощью разного рода символов (tableau of symbols), которые основывались на его саморепрезентации» (с. 414). Важнейшую роль в пропаганде Суллы занимали felicitas, Salus rerum, concordia, а ее важнейшим средством были зрелища — триумф, игры, пиры, наконец, церемония погребения Суллы.
Felicitas — важнейшая «добродетель» полководца, ибо она — свидетельство благосклонности богов. Но существовала также трактовка слова felix как «плодородный», «изобильный». «Как arbor felix может принести щедрый урожай, так же и Сулла Felix способен обеспечить материальное изобилие и процветание римского мира» (с. 416).
Зрелища, связанные с победой Суллы, демонстрируют то, как он преподносил эти идеи римскому народу. В данном смысле весьма показателен его триумф, состоявшийся в январе 81 г. до н. э. Он продолжался два дня и состоял из двух разных pompae, что имело место во времена торжеств Тита Фламинина и Эмилия Павла, а для той поры было и вовсе редкостью, параллелью может служить разве что двойной триумф Мария над кимврами и тевтонами. Сулла же праздновал победу над 1) Митридатом VI и 2) самнитами и Марием Младшим, т. е. один день — для прославления побед в Греции, второй — в Италии. (Такая «множественность», по мнению автора, послужила образцом с.490 для триумфов Помпея в 61 г., Цезаря в 46 г., Октавиана в 29 г.). Показанные в обеих процессиях богатства должны были стать свидетельством процветания Рима и его Доброй Фортуны при Сулле, но не только: подразумевалось, что Марий Младший часть этих богатств похитил из римских храмов и увез в Пренесту, а Сулла вернул богам, доказывая тем свою pietas.
Демонстрации изобилия, естественно, должны были служить общественные пиры, когда излишки выбрасывались в Тибр, и посвящение десятины от добычи Геркулесу (обычная практика триумфаторов). Идея процветания Рима нашла отражение и в церемонии похорон Суллы, сценарий которых он по обыкновению составил сам. У Аппиана они вообще похожи на триумф (что, заметим, неудивительно). Александрийский автор делает акцент на показе богатств покойного диктатора и соответственно процветании сулланского режима. Новацией стала «выставка» благовоний — ладана и кинаммона, в чем усматривается параллель с процессией в честь Диониса, устроенной Птолемеем II. Это являлось символом завоевания Востока и процветания, а использование кинаммона, по мысли автора, могло намекать на обожествление почившего (но, заметим, могло и не намекать).
С идеями изобилия и процветания тесно связан и образ Суллы — спасителя (salus rerum: Lucan. Phars. II. 221). Правда, «спасение» было связано с победой в гражданской войне, и чтобы не афишировать это, во время триумфа несли изображения городов Греции и Азии, но не Италии. Однако своих личных врагов диктатор врагами государства изображать, несмотря на нежелательный контекст, не гнушался, ибо это укрепляло его образ спасителя государства; в триумфальной процессии не делалось различия между богатствами, захваченными у Митридата и Мария Младшего2. Идеи спасения и процветания присутствовали и в отношениях Суллы с греческими городами, в особенности Азии, наглядное свидетельство чему — посольства в Рим из Стратоникеи и Фасоса и соответствующие senatus consulta.
Немалую роль в пропаганде Суллы занимала и concordia, преподносившаяся как результат его конституционных реформ. Важнейший ее символ — расширение померия, которое напоминало о победах диктатора. Но не они, как предполагает Сьюми, послужили основанием для этого (обычно считается, что право на данную процедуру давало увеличение территории государства). Клавдий, Веспасиан и Тит расширяли померий во время цензуры, — то же, в сущности, можно сказать и о Сулле, который хотя и не занимал должности цензора, но выполнял его функции de facto. Идея concordia угадывается и в процедуре похорон Суллы, когда вместе шли сенаторы, всадники, воины, плебеи, было пронесено 6000 imagines, при этом демонстрировалась ведущая роль сенатской аристократии. Шествие patres автор сравнивает с процессией на Ara pacis, где сенат также занимает видное, но уже не ведущее место. «Режим Суллы, обещавший процветание, спасение и гражданскую гармонию, основывался на главенстве сената, [режим] Августа — на главенстве принцепса. В обоих случаях эти процессии являли единодушие и concordia и имели целью устранить последние сомнения в том, что гражданские войны более не угрожают» (с. 431).
Сулла, резюмирует Сьюми, первым из римских политиков стал серьезно работать над своим имиджем. Затем это уже делали Помпей, Цезарь, Клодий, Октавиан. Огромную роль в этом играли зрелища, и первый принцепс лишний раз доказал это, взяв их под контроль.
Немало места рассматриваемой тематике уделил в своей диссертации А. Тейн3. Он подробно останавливается на Ludi Victoriae Sullanae4, введенные, по его мнению, в 81 г. до н. э. Под таким названием, полагает автор, они стали известны после учреждения аналогичных игр Цезарем в 48 г. до н. э. после Фарсала. «Сулланские Ludi Victoriae были праздником победы римского народа и remedium от болезней гражданской смуты, ежегодным подтверждением того, что настал новый век гражданского согласия» — это среди прочего подчеркивалось и тем обстоятельством, что и празднества (заметим: за исключением триумфа) начали проводиться лишь после окончания проскрипций (с. 142). В то же время не исключено, что диктатор праздновал эту победу как личную. Тейн сравнивает Ludi Victoriae с играми в честь ойкистов в греческих городах, отмечая, однако, отсутствие в случае Суллы культа, который учреждался после смерти ойкиста. Разумеется, автор обращает внимание на учрежденные в Афинах Суллеи (Sylleia), справлявшиеся в честь освобождения города от тирании Афиниона и Аристиона (явная параллель с Гармодием и Аристогитоном). Впрочем, имелась и другая причина для чествования Суллы — он возвратил городу Имброс, Скирос и Делос. Так или иначе, это была уже укоренившаяся в эллинском мире традиция — достаточно вспомнить Марцеллии, проводившиеся в Сиракузах в честь их покорителя (с. 161, прим. 195). (То, что Суллеи были учреждены в честь свержения тирании, — спорно, тем более что к ликвидации режима Афиниона Сулла отношения и вовсе не имел.)
с.491 Тейн также усматривает параллель Суллеям и Ludi Victoriae в играх в честь бога-целителя Амфиарая5, на которых после дарования Суллой святилищу Амфиарая и городу Оропу свободы стали чествоваться Victoria и Imperium римского народа. Сочетание идей исцеления и победы нашло отражение во время игр, проведенных будущим диктатором в Фивах после битвы при Херонее в 86 г., когда он велел соорудить сцену у Эдипова источника, названного так потому, что в нем, по преданию, Эдип омыл руки, когда убил Лая. И тут опять-таки автор указывает на сходство с Ludi Victoriae, а также Ludi Apollinares — их учредителем, как известно, был один из предков Суллы, претор 212 г. до н. э. По изложенной Макробием версии6, их стали справлять после эпидемии чумы в благодарность Аполлону — очевидно, Аполлону Врачу, которому, по преданию (Liv. IV. 25. 3), в незапамятные времена был посвящен храм pro valetudine populi (с. 138—
Однако в рамках идеи исцеления Тейн рассматривает не только игры, но и проскрипции. По его мнению, при них сохранялась тесная связь между смертью и сакральным началом, которая отсутствовала в проскрипциях второго триумвирата. «Это был ритуал, празднество с суровым смыслом драмы и трагедии» (с. 126). Весьма показательна в данном отношении резня, учиненная на Villa publica и совпавшая с началом речи Суллы в храме Беллоны. Яркой иллюстрацией сакральности казней стала расправа с Марком Марием Гратидианом, которого первым прогнали через Город, а затем привели на Яникул, где среди прочих Лутациев был похоронен отец соратника Суллы консул 102 г. до н. э. Кв. Лутаций Катул — его Гратидиан вызвал в суд, после чего тот покончил с собой. Здесь и состоялась исключительная по своей жестокости ритуальная казнь, в которой автор усматривает антитезу почетной смерти. Тейн напоминает, что за свой эдикт 85 г. до н. э., упорядочивший денежное обращение, Гратидиан почитался согражданами: в его честь возжигали ладан, ему ставили статуи, ныне низвергнутые сулланцами. «Сакральный характер казни Гратидиана представлял собой отрицание его полубожественного статуса народного спасителя и героя» (с. 127). Кульминацией казни стало принесение Сулле головы замученного Катилиной, который омыл после этого руки в кропильнице7 (стоит заметить, близ храма Аполлона). Вслед за этим голова Марка Мария, равно как и других врагов Суллы (Г. Цензорина, Л. Брута Дамасиппа и др.) была отослана к стенам Пренесты, чтобы стать устрашающим зрелищем для ее защитников. Проносили головы убитых и в Риме, чтобы затем выставить их на рострах на всеобщее обозрение.
«Театральность являлась неотъемлемой чертой сакральности смерти, но столь же существенно было и то, чтобы эмоции зрителей не противоречили сценарию» казней («но» здесь представляется неуместным, ибо в театре они важны в равной степени). В противном случае палачи могли превратиться в глазах публики в преступников, как то случилось в 28 г. н. э. после казни Тита Сабина, со смертью которого не хотела смириться его собака8. Однако далее автор не развивает эту тему применительно к сулланским проскрипциям и указывает, что элементы сакрального имели место еще во время расправ, учиненных Марием и Цинной, с чем спорить не приходится (казнь Кв. Анхария на Капитолии, низвержение С. Лициния с Тарпейской скалы, ритуальное самоубийство Л. Корнелия Мерулы) (с. 128—
И, наконец, погребение Суллы. Тейн рассматривает его в одном ряду с похоронами Фабия Максима Кунктатора, с которым прощались как с «отцом народа (ὡς πατέρα τοῦ δημοῦ)», и даже простые римляне в знак уважения к нему несли хотя бы небольшие пожертвования на траурную церемонию (Plut. Fab. 27. 4). В погребении же Суллы государство приняло куда большее участие, чем то имело место во время самых пышных похорон кого-либо из нобилей, и эти похороны, как уже отмечалось в предшествующей литературе, послужили образцом для погребений императоров в эпоху принципата.
с.492 «Funus publicum Суллы являло собой отголосок триумфальной процессии и интерпретируется как прощальный знак почтения к Victoria Sullana». Напоминанием о ней служило множество золотых венков, пронесенных в процессии. Присутствовали сенаторы, жрецы и жрицы, магистраты со всеми инсигниями10, множество всадников, все легионы Суллы (sic! — «all Sulla’s legions»)11, матроны, которых, возможно возглавляла вдова почившего Валерия. Среди imagines, как предполагает автор, несли маски не только предков Суллы, но и его родственников — Метеллов, Валериев, Помпеев, Эмилиев Скавров, Нониев. Речь вместо слишком еще юного сына Фавста произносил, вероятно, Гортензий, родственник Суллы по его последней жене. В то же время, отмечает Тейн, «Фавст и Фавста, несомненно, играли особую роль на похоронах своего отца», хотя и не конкретизирует, какую именно.
«Похороны Суллы отражали его взаимосвязь с официальными институтами римского государства, что олицетворялось присутствием магистратов, сената, жрецов и жриц, всадников, народа и ветеранов. Корнелиевы законы создали модель конституции на бумаге, на основе которой гражданство и государственные институты Рима процветали и крепли. На что это было похоже на практике, показывали похороны Суллы. Это являло дань [уважения] Сулле-диктатору не меньше, чем Сулле-императору» (с. 316—
Значительное место отведено анализируемой тематике в интересной монографии Ф. Сантанджело «Сулла, элиты и империя», о которой нам уже приходилось писать12. Вопрос о роли зрелищ в формировании имиджа Суллы изучается исследователем в контексте его наблюдений над образом диктатора как нового основателя Рима. Рассмотрим последовательность событий в изложении автора.
После победы над Митридатом в Афинах Сулле оказали немалые почести. В городе была воздвигнута его статуя и, что еще более важно, учреждены общественные игры в его честь — Sylleia. С точки зрения автора, они стали проводиться еще при жизни Суллы и, очевидно, продолжались какое-то время и после его смерти. Во всяком случае, игры почти наверняка происходили в 79/78 г. до н. э. при архонте Аполлодоре и вряд ли были отменены до наместничества в Македонии примерно в 75—
Афинское празднество имеет важную параллель в Риме: они поразительно похожи на Ludi Victoriae Sullanae. Эти игры были частью кампании Суллы по самопрославлению, которая имела целью изобразить его как спасителя и второго основателя Рима. Диктатура и мероприятия, подобные увеличению численности сената, наверняка обретали легитимность благодаря параллели с Ромулом, которая, как кажется, повлияла и на антикварную традицию о раннем Риме13. «Переименовывая в честь Суллы Theseia в Sylleia, афиняне показали, что они осведомлены о том образе, который старался навязать Сулла, и они избрали ту же стратегию, которую он применял в Риме… Аналогия между Тесеем и Ромулом должна была быть очевидной каждому, и афиняне смогли использовать ее наиболее простым образом, опираясь на их сходство и восстановив традиционный календарь сразу же после того, как Сулла сошел со сцены, а его наследие стало предметом раздоров в Риме» (с. 216—
Пропагандистская кампания Суллы затронула и Олимпийские игры, участников которых он в 80 г. до н. э. собрал в Риме, так что в самой Олимпии оказалось возможным провести только состязания колесниц. Он не намеревался изменять место проведения Олимпийских игр, но скорее желал предоставить римскому народу грандиозные торжества в честь своей победы. Для лучших атлетов греческого мира просто оказалось невозможным участвовать и в других играх, и посему Олимпийские игры потерпели фиаско. Эта история наряду с перевозкой в Рим колонн недостроенного афинского с.493 Олимпейона и учреждением Sylleia в Афинах, по мнению Сантанджело, являлась частью более широкого процесса, направленного на утверждение Рима в качестве центра империи, в которую необратимо интегрировался греческий мир. «Перенесение фрагментов святилища Зевса Олимпийского означало гораздо большее, нежели просто вклад в [развитие] римской архитектуры: это представляло собой шаг в переосмыслении [роли] Рима как центра греко-римского мира» (с. 218)14.
Из всего этого автор заключает следующее. Истории подобные той, что произошла с Sylleia, ясно указывают на конечный успех политики Суллы на греческом Востоке. После того как он выиграл войну и продемонстрировал мощь Рима и всю силу его мщения, греческим элитам пришлось признать римское правление и принять активное участие в реорганизации империи. Именно Сулла своими систематическими репрессиями по отношению к осмелившимся отложиться от Рима и покровительством гражданской автономии в рамках римского управления проложил путь для появления проримски настроенной греческой элиты, которая быстро обучилась тому, как следует взаимодействовать с римскими властями.
Такова схема, нарисованная Сантанджело. Безусловно, она не лишена интереса, и обращение к столь сложным сюжетам политической пропаганды в античности можно только приветствовать. Безусловно и то, что выводы подобных исследований всегда останутся гипотетическими, и поэтому аргументация играет здесь принципиально важную роль. Как оценивать в этом смысле построения ученого? Начнем с наиболее общих соображений. Автор исходит из того, что Сулла стремился провести сознательную аналогию между собой и Ромулом. Мысль о подражании Суллы Ромулу не нова15, но прямых данных на сей счет и