Рецензия на: Hans D. Meyer, Die Aussenpolitik des Augustus und die augusteische Dichtung (Kölner Historische Abhandlungen, Bd. 5). Cologne: Böhlau Verlag, 1961. Pp. 108.

с.170 В крат­ком введе­нии автор утвер­жда­ет, что Август порвал с позд­не­рес­пуб­ли­кан­ской тра­ди­ци­ей и стал про­во­дить прин­ци­пи­аль­но обо­ро­ни­тель­ную поли­ти­ку, аннек­си­руя терри­то­рии лишь в тех слу­ча­ях, когда это­го тре­бо­ва­ли сооб­ра­же­ния без­опас­но­сти, для скруг­ле­ния гра­ниц. Затем автор систе­ма­ти­че­ски рас­смат­ри­ва­ет отсыл­ки к внеш­ней поли­ти­ке у поэтов. Он исхо­дит из того, что все поэты под­дер­жи­ва­ли режим и выра­жа­ли обще­ст­вен­ное мне­ние. Одна­ко до 20 г. до н. э. все они пред­ска­зы­ва­ли мас­штаб­ные заво­е­ва­ния, осо­бен­но Бри­та­нии и Пар­фии, и пред­по­ла­га­ли, что Август испол­нит рим­скую мис­сию по уста­нов­ле­нию без­гра­нич­но­го гос­под­ства в про­стран­стве и вре­ме­ни. Состо­яв­ше­е­ся в этом году пар­фян­ское уре­гу­ли­ро­ва­ние долж­но было раз­ве­ять их заблуж­де­ния. Но Про­пер­ций (IV. 6. 79 ff., ср. с. 79) так и не вос­при­нял его как посто­ян­ное, а Гора­ций пред­по­чёл пре­врат­но истол­ко­вать его как рас­про­стра­не­ние рим­ской вла­сти на Пар­фию (см. ниже). Впро­чем, тон Гора­ция и прав­да несколь­ко меня­ет­ся. Он более не пред­ска­зы­ва­ет вели­кие заво­е­ва­ния, так как счи­та­ет, что все наро­ды мира уже под­чи­не­ны рим­ско­му вели­чию (maies­tas), ср. Carm. IV. 14. 5 и 41 ff.; 15. 21 ff. Это мне­ние вновь обна­ру­жи­ва­ет­ся у Овидия (с. 98, при­меч. 24) и пред­вос­хи­ща­ет более позд­ние нере­а­ли­стич­ные пане­ги­ри­ки в честь импе­ра­то­ров как пра­ви­те­лей мира. (Май­ер мог бы здесь сослать­ся на пре­ам­бу­лу к «Дея­ни­ям Боже­ст­вен­но­го Авгу­ста»). Так­же Гора­ций теперь скло­нен боль­ше под­чёр­ки­вать роль Авгу­ста в обес­пе­че­нии без­опас­но­сти Рима (IV. 5; 15. 17 ff; ср. Ep. II. 1 ff.), тогда как Овидий пред­по­чи­та­ет про­слав­лять мир (pax) как покой (oti­um) — усло­вия, в кото­рых вой­ны про­сто закон­чи­лись (с. 89 сл.).

Спер­ва надо ска­зать несколь­ко слов о пред­ло­жен­ном Май­е­ром истол­ко­ва­нии позд­них сти­хотво­ре­ний Гора­ция и твор­че­ства Овидия. Я не могу согла­сить­ся с тем, какое зна­че­ние он при­да­ёт мни­мо­му отка­зу Гора­ция вос­петь победу над сугамбра­ми в пин­да­ри­че­ской оде (IV. 2); здесь, как и мно­го раз преж­де, Гора­ций стре­мит­ся под видом отка­за (re­cu­sa­tio) как мож­но эффект­нее почтить победи­те­ля. И хоть в оде IV. 4 и отсут­ст­ву­ет пря­мая отсыл­ка к буду­щим заво­е­ва­ни­ям, в ней, конеч­но, под­ра­зу­ме­ва­ет­ся, что Рим будет непо­беди­мо шест­во­вать от три­ум­фа к три­ум­фу. Тема опе­ки (tu­te­la) не явля­ет­ся совер­шен­но новой (ср. Carm. III. 14. 14 ff; Georg. I. 498 ff.). Что же до кон­цеп­ции, соглас­но кото­рой рим­ская власть уже про­сти­ра­ет­ся на весь мир, то она, по мень­шей мере, род­ст­вен­на преж­девре­мен­ным вос­хва­ле­ни­ям побед Авгу­ста, напри­мер, в Georg. III. 25 ff. (см. об этом с. 22 ff.) и полу­чи­ла прав­до­по­до­бие бла­го­да­ря той интер­пре­та­ции, кото­рую сам Август избрал для сво­их дипло­ма­ти­че­ских успе­хов, ср. ниже. Она вовсе не про­ти­во­ре­чи­ла при­зна­нию необ­хо­ди­мо­сти укреп­лять рим­скую власть ору­жи­ем повсюду, где ею попы­та­ют­ся пре­не­бречь.

Овидий, как вынуж­ден при­знать Май­ер, вполне в ста­ром сти­ле пред­ска­зы­ва­ет вели­кие восточ­ные заво­е­ва­ния во 2 г. до н. э. (AA. I. 171 ff.). Более того (вопре­ки Meyer 87 ff.), про­ро­че­ство о вла­сти над миром в Met. XV. 829 ff. напо­ми­на­ет такое же про­ро­че­ство в речи Юпи­те­ра в Aen. I. 278 ff. В «Фастах» Овидий несо­мнен­но скло­нен про­слав­лять мир, а не обес­пе­че­ние мира воен­ным путём (хотя я не согла­сен с Май­е­ром в том, что эту мысль мож­но про­ил­лю­ст­ри­ро­вать пас­са­жем II. 18). Овидий рису­ет в вооб­ра­же­нии Рим, веду­щий лишь обо­ро­ни­тель­ные вой­ны (I. 715; V. 555 ff.). Но рим­ляне, соглас­но их соб­ст­вен­ной оцен­ке, нико­гда не вое­ва­ли без «спра­вед­ли­вой при­чи­ны» (ius­ta cau­sa, Cic. Off. I. 35 ff.), что ста­вил себе в заслу­гу и сам Август (RGDA. 26, ср. Suet. Aug. 21). Даже если Лак­тан­ций слиш­ком цинич­но отзы­ва­ет­ся об исполь­зо­ва­нии феци­а­лов (Div. Inst. VI. 9. 4: le­gi­ti­me iniu­rias fa­cien­do^[1]), наив­но было бы вос­при­ни­мать подоб­ные заяв­ле­ния как заве­до­мо доб­ро­со­вест­ные. У того, кто стре­мил­ся к экс­пан­сии, пред­ло­ги все­гда нахо­ди­лись. И Цице­рон, делая это заяв­ле­ние, при­зна­вал стрем­ле­ние к сла­ве и вла­ды­че­ству обос­но­ван­ны­ми моти­ва­ми для вой­ны (Off. I. 38, ср. Imp. Pomp. 6; Phil. VIII. 12). Овидий молил о том, чтобы все стра­ны, кото­рые не боят­ся Рима, полю­би­ли его (Fast. I. 718). Это, по-види­мо­му, исклю­ча­ет заво­е­ва­ние все­го мира, но изо­ли­ро­ван­но­му тек­сту не сле­ду­ет при­да­вать слиш­ком боль­шо­го зна­че­ния. В любом слу­чае, он пере­ра­ботал «Фасты» в изгна­нии, а в эти годы, когда были напи­са­ны так­же его более позд­ние сти­хотво­ре­ния, пра­ви­тель­ство оста­ви­ло надеж­ды на даль­ней­шую экс­пан­сию; это мог­ло повли­ять на пози­цию Овидия, хотя даже тогда он наде­ял­ся на заво­е­ва­ние Гер­ма­нии и пред­ска­зы­вал его (с. 99 сл.).

Посколь­ку Май­ер не счи­та­ет кого-либо из поэтов созна­тель­ным про­тив­ни­ком Авгу­ста, он вполне обос­но­ван­но стре­мит­ся объ­яс­нить про­ти­во­ре­чие меж­ду их иде­а­ла­ми и теми, кото­рые он при­пи­сы­ва­ет Авгу­сту. Он дока­зы­ва­ет, осо­бен­но в послед­ней гла­ве, что Вер­ги­лий и Гора­ций ожи­да­ли, что Август, как «вос­ста­но­ви­тель рес­пуб­ли­ки» (res­ti­tu­tor rei­pub­li­cae), испол­нит за рубе­жом амби­ци­оз­ные рес­пуб­ли­кан­ские замыс­лы. Они так­же пред­по­ла­га­ли, что, заво­е­вав мир, он при жиз­ни про­явит свою боже­ст­вен­ность. Август не мог раз­ве­ять их пре­врат­ные пред­став­ле­ния о сво­ей внеш­ней поли­ти­ке, посколь­ку они были так тес­но свя­за­ны с теми воз­зре­ни­я­ми на Прин­ци­пат и его соб­ст­вен­ное хариз­ма­тич­ное поло­же­ние, кото­рые он желал вну­шить людям. Овидий, пред­став­ляв­ший более моло­дое поко­ле­ние, боль­ше не верил в вос­ста­нов­ле­ние Рес­пуб­ли­ки — тут Май­ер мог бы сослать­ся на Trist. IV. 4. 15: res est pub­li­ca Cae­sar^[2]; не столь поли­ти­че­ски созна­тель­ный, как его пред­ше­ст­вен­ни­ки, он желал лишь «быть сопри­част­ным миру в государ­стве» и наслаж­дать­ся им. Поэто­му его пред­став­ле­ния были бли­же к иде­ям импе­ра­то­ра, хотя Овидий тоже не вполне пони­мал его цели.

Таким обра­зом, Май­ер счи­та­ет, что ран­ние поэты были наслед­ни­ка­ми рес­пуб­ли­кан­ских устрем­ле­ний и выра­зи­те­ля­ми обще­ст­вен­но­го мне­ния, разде­ляв­ше­го эти устрем­ле­ния. Но это мне­ние необ­хо­ди­мо под­твер­дить ссыл­ка­ми на источ­ни­ки, кото­рые он не при­во­дит. Пожа­луй, най­ти их не так лег­ко. В Рес­пуб­ли­ке сенат санк­ци­о­ни­ро­вал аннек­сии мед­лен­но и неохот­но, а дли­тель­ные замор­ские похо­ды были непо­пу­ляр­ны с.171 в наро­де во II и даже в I вв. до н. э., когда ещё часто тре­бо­ва­лось при­бе­гать к неиз­мен­но нена­вист­но­му при­зы­ву сол­дат на служ­бу¹. Несо­мнен­но, победы Пом­пея и Цеза­ря при­нес­ли им сла­ву и спо­соб­ст­во­ва­ли реа­ли­за­ции рим­ских при­тя­за­ний на миро­вое гос­под­ство, выдви­гав­ших­ся Цице­ро­ном и дру­ги­ми (ср. SEG I. 335. 19). На пуб­ли­ке Цице­рон крас­но­ре­чи­во вос­хва­лял дости­же­ния Цеза­ря в Гал­лии (напр., Prov. Con­s. 32 ff., ср. Fam. I. 9. 12–14 — пись­мо, пред­на­зна­чен­ное для пуб­ли­ка­ции), но в его лич­ной пере­пис­ке это­го вре­ме­ни обна­ру­жи­ва­ет­ся мало энту­зи­аз­ма или даже инте­ре­са к войне, а позд­нее он вынес обви­ни­тель­ный вер­дикт (Off. II. 27 f.). Г. Штрас­бур­гер при­вёл дру­гие свиде­тель­ства о том, что сенат про­ти­во­дей­ст­во­вал заво­е­ва­нию Гал­лии². Красс встре­тил сопро­тив­ле­ние, про­во­дя набор для Пар­фян­ской вой­ны, а при отъ­езде из Рима был пре­дан три­бун­ским про­кля­ти­ям (Cass. Dio XXXIX. 39). Прав­да, Дион Кас­сий утвер­жда­ет, что заду­ман­ное Цеза­рем отмще­ние Пар­фии поль­зо­ва­лось попу­ляр­но­стью (XLIII. 51). Воз­мож­но и так, одна­ко под­ра­жать Алек­сан­дру стре­ми­лись имен­но воен­ные лиде­ры — Пом­пей, Красс, а теперь и Цезарь;³ доб­ро­по­рядоч­ные рес­пуб­ли­кан­цы, подоб­но Цице­ро­ну, при­дер­жи­ва­лись иных взглядов. При­зы­вая Цеза­ря вос­ста­но­вить Рес­пуб­ли­ку, он ниче­го не ска­зал о внеш­них заво­е­ва­ни­ях (Mar­cell. 23 ff.), а вско­ре, отча­яв­шись, разду­мал давать сове­ты ново­му Алек­сан­дру: «de Par­thi­co bel­lo quid spec­ta­re de­bui ni­si quod il­lum vel­le ar­bit­ra­bar?»^[3] (Att. XIII. 27. 1). Он явно не разде­лял стрем­ле­ния Цеза­ря к поко­ре­нию восточ­ной импе­рии. Август, несо­мнен­но, укре­пил свой авто­ри­тет, успо­ко­ив обос­но­ван­ные стра­хи людей, что если граж­дан­ские вой­ны про­дол­жат­ся, само выжи­ва­ние Рима ока­жет­ся под угро­зой (Hor. Epod. VII и XVI; Carm. III. 6 и др.), а после 27 г. до н. э. его победы и заво­е­ва­ния, веро­ят­но, радо­ва­ли обще­ст­вен­ное мне­ние и ещё боль­ше укреп­ля­ли его пре­стиж. Но совсем иное дело — счи­тать, что обще­ст­вен­ное мне­ние тре­бо­ва­ло заво­е­ва­ний от не рас­по­ло­жен­но­го к ним пра­ви­те­ля. «Pa­ca­to or­be ter­ra­rum, res­ti­tu­ta re­pub­li­ca, quie­ta dein­de et fe­li­cia tem­po­ra con­ti­ge­runt»^[4] (ILS 8393. 35); ста­рый рес­пуб­ли­кан­ский сена­тор про­яв­ля­ет такое же при­стра­стие к покою (oti­um), как и Овидий. Август cunctos dul­ce­di­ne otii pel­le­xit^[5]. Ита­лий­цы уста­ли от вой­ны. Пожа­луй, ни один стих не харак­те­ри­зу­ет пре­об­ла­даю­щие уста­нов­ки так ярко, как стро­ка Про­пер­ция «nul­lus de nostro san­gui­ne mi­les erit»^[6]. Гора­ций, впро­чем, пытал­ся при­вить воин­ст­вен­ный дух сво­им чита­те­лям из выс­ших клас­сов (Carm. III. 2), как и Август, когда учредил инсти­тут «юно­ше­ства» (iuven­tus) или попы­тал­ся дать всем сена­то­рам опыт служ­бы в армии (Suet. Aug. 38), что, веро­ят­но, не возы­ме­ло осо­бо­го эффек­та. Труд­но себе пред­ста­вить, чтобы наслед­ни­ки сенат­ской тра­ди­ции или кре­стьяне, кото­рых мог­ли при­звать на служ­бу в армию, до сих пор горе­ли страст­ным жела­ни­ем ото­мстить за пора­же­ние при Каррах, если для это­го тре­бо­ва­лись дол­гие и тяжё­лые бои, — не пото­му ли Гора­ций осуж­да­ет мыс­ли о ком­про­мис­се в оде о Регу­ле? — или что мно­гие рим­ляне на самом деле рва­лись на край зем­ли под коман­до­ва­ни­ем ново­го Алек­сандра (Carm. III. 3. 53 ff.). Всё мень­ше и мень­ше ита­лий­цев гото­во было посту­пить на служ­бу в леги­о­ны, осо­бен­но когда в Ита­лии нако­нец отме­ни­ли при­зыв (res per­pe­tui prae­ci­pui­que ti­mo­ris^[7], Vell. II. 130. 2, ср. Tac. Ann. IV. 4), и даже когда в 6 и 9 гг. н. э. Август при­бег к нему, то не смог заме­нить три леги­о­на рекру­та­ми из наро­да, кото­рый пятью­де­ся­тью года­ми ранее отпра­вил в рим­скую армию 200 тыс. сол­дат.

Но если неправ­до­по­доб­но пред­по­ло­же­ние, что поэты отра­жа­ли рес­пуб­ли­кан­скую тра­ди­цию или тре­бо­ва­тель­ное обще­ст­вен­ное мне­ние, от чье­го име­ни тогда они гово­ри­ли? От сво­его соб­ст­вен­но­го и от име­ни неко­то­рых еди­но­мыш­лен­ни­ков? Суж­де­ние может быть лишь субъ­ек­тив­ным.

Неко­то­рые чита­те­ли могут обна­ру­жить в подоб­ных сло­вах более есте­ствен­ные для Вер­ги­лия чув­ства, чем про­слав­ле­ние lac­ri­ma­bi­lis bel­li^[9]. Далее, раз­ве поэту, кото­рый преж­де все­го реко­мен­ду­ет de­si­de­ran­tem quod sa­tis est^[10] (Hor. Carm. III. 1. 25), было бы так уж труд­но про­ник­нуть во взгляды государ­ст­вен­но­го дея­те­ля, кото­рый удо­воль­ст­ву­ет­ся нынеш­ни­ми вла­де­ни­я­ми Рима? Неуже­ли мож­но всерь­ёз пред­по­ло­жить, что Тибулл, Про­пер­ций и Овидий когда-либо страст­но меч­та­ли о вой­нах и заво­е­ва­ни­ях? Но если поэты про­яв­ля­ли воин­ст­вен­ность, руко­вод­ст­ву­ясь не тра­ди­ци­ей и не внут­ренне при­су­щим им духом, то, быть может, они всё-таки гово­ри­ли от име­ни Авгу­ста? Это вовсе не озна­ча­ет, что они были все­го лишь «писк­ля­вы­ми мари­о­нет­ка­ми». Боль­шин­ство чита­те­лей, пожа­луй, почув­ст­ву­ет в самых импе­ри­а­ли­сти­че­ских стро­ках Вер­ги­лия и Гора­ция не менее искрен­ний тон, чем в любых дру­гих частях их про­из­веде­ний. В про­ро­че­стве Юпи­те­ра (Aen. I. 278 ff.), как и ранее в «мес­си­ан­ской» экло­ге, заво­е­ва­ние все­лен­ной воз­ве­ща­ет бес­ко­неч­ный мир во всём мире. Такой иде­ал вполне мог вдох­но­вить Вер­ги­лия и дру­гих поэтов, даже если и достал­ся им не более есте­ствен­ным путём, чем Энею — мис­сия по осно­ва­нию ново­го горо­да в Ита­лии. Энея при­шлось к это­му под­толк­нуть; точ­но так же исток пред­став­ле­ний Вер­ги­лия и Гора­ция о мис­сии Рима, несо­мнен­но, таил­ся не в их соб­ст­вен­ных серд­цах.

Тем не менее, обыч­но счи­та­ет­ся, что ничто не мог­ло быть более чуж­до наме­ре­ни­ям само­го Авгу­ста, чем попыт­ка реа­ли­зо­вать гран­ди­оз­ные амби­ции, при­пи­сы­вае­мые ему поэта­ми. Посколь­ку Май­ер не толь­ко исхо­дит из это­го допу­ще­ния, но и, в отли­чие от мно­гих дру­гих, смот­рит в лицо тем труд­но­стям, кото­рые оно созда­ёт для интер­пре­та­ции поэтов, его кни­га заслу­жи­ва­ет подроб­но­го рас­смот­ре­ния.

Рас­смат­ри­вая это допу­ще­ние, мы (как и Май­ер), есте­ствен­но, долж­ны оста­вить в сто­роне con­si­lium coer­cen­di im­pe­rii intra ter­mi­nus^[11], кото­рое Август заве­щал Тибе­рию в самом кон­це сво­его прав­ле­ния (Tac. Ann. I. 11; Cass. Dio LVI. 33. 5) и кото­ро­му Тибе­рий усерд­но сле­до­вал (Tac. Ann. I. 3; II. 26; VI. 32; Agr. 13). В отли­чие от Тибе­рия, Август не был prin­ceps pro­fe­ren­di im­pe­ri in­cu­rio­sus^[12] (Ann. IV. 32); никто с.172 в про­шлом не при­ба­вил к рим­ским вла­де­ни­ям столь­ко земель — Еги­пет, Пан­но­нию, Мёзию, Норик, Рецию. Даже в послед­нее деся­ти­ле­тие сво­его прав­ле­ния он пытал­ся при­со­еди­нить Боге­мию и Гер­ма­нию, по край­ней мере к запа­ду от Эль­бы. Как отме­чал Нико­лай Дамас­ский (Jaco­by 90 F 125, ср. 126), Август необы­чай­но рас­ши­рил импе­рию и поко­рил наро­ды, до сих пор неиз­вест­ные даже по име­нам. Гра­ни­цы, кото­ры­ми он при­ка­зал удо­воль­ст­во­вать­ся Тибе­рию, не соот­вет­ст­во­ва­ли тем, к кото­рым недав­но стре­мил­ся он сам. Ста­рый, утом­лён­ный и встре­во­жен­ный оче­вид­ной нехват­кой рим­ских ресур­сов (ср. особ. Plin. NH. VII. 149) Август вынуж­ден был отка­зать­ся от пла­нов, кото­рые мно­го лет осу­ществлял.

После бит­вы в Тев­то­бург­ском лесу это­го боль­ше нель­зя было ска­зать о Риме. Дол­гое прав­ле­ние Авгу­ста закон­чи­лось пора­же­ни­ем, кото­рое было при­зна­но непо­пра­ви­мым, но из него нель­зя делать выво­ды о прин­ци­пах его пред­ше­ст­ву­ю­щей поли­ти­ки.

Одна­ко послед­ний совет (con­si­lium) Авгу­ста мог повли­ять на мне­ние более позд­них антич­ных авто­ров. Све­то­ний, писав­ший при Адри­ане, чья поли­ти­ка была печаль­но извест­на сво­им обо­ро­ни­тель­ной направ­лен­но­стью, утвер­жда­ет, что Август был настоль­ко далёк a cu­pi­di­ta­te quo­quo mo­do im­pe­rium vel bel­li­cam glo­riam augen­di^[14], что ино­гда при­нуж­дал вар­вар­ских вождей к миру при помо­щи одних лишь клятв или залож­ни­ков (Aug. 21). Одна­ко в «Дея­ни­ях Боже­ст­вен­но­го Авгу­ста» мы чита­ем о его победах по все­му миру (3. 1), о при­суж­дён­ных за них поче­стях (4. 1), о рас­ши­ре­нии всех при­гра­нич­ных про­вин­ций (26. 1), о зами­ре­нии запад­ной Гер­ма­нии и при­со­еди­не­нии Егип­та и Пан­но­нии (26. 2; 27. 1; 30. 1); о том, что его флот про­шёл по неиз­вест­но­му север­но­му морю (26. 4), а его вой­ска впер­вые достиг­ли Дуная и пере­пра­ви­лись через него (30). Май­ер при­зна­ёт, что даже в кон­це жиз­ни, состав­ляя или пере­ра­ба­ты­вая соб­ст­вен­ную памят­ную над­пись, Август в сво­ём импе­ри­а­ли­сти­че­ском опи­са­нии соб­ст­вен­ных дости­же­ний «про­дви­гал кон­цеп­цию миро­во­го гос­под­ства, уна­сле­до­ван­ную от Рес­пуб­ли­ки» (с. 61). Далее, в 16 г. до н. э. монет­ная леген­да про­воз­гла­ша­ла, что Август при­вёл Рес­пуб­ли­ку in amplio­re et tran­quil­lio­re sta­tu^[15]4. Во 2 г. до н. э. были нако­нец достро­е­ны форум Авгу­ста и храм Мар­са Мсти­те­ля. Ранее, в 20 г. до н. э., Август решил поме­стить в этот храм зна­мё­на, воз­вра­щён­ные от пар­фян (Cass. Dio LIV. 8), и Май­ер дока­зы­ва­ет, что таким обра­зом он лишил Мар­са функ­ции бога вой­ны, посколь­ку зна­мё­на были воз­вра­ще­ны мир­ным путём (с. 6). К его интер­пре­та­ции уре­гу­ли­ро­ва­ния 20 г. до н. э. я вер­нусь ниже, но собы­тия 2 г. до н. э. едва ли согла­су­ют­ся с его точ­кой зре­ния. Форум, на кото­рый откры­вал­ся храм, был укра­шен памят­ни­ка­ми заво­е­ва­ний само­го Авгу­ста (Vell. II. 39) и ста­ту­я­ми преж­них три­ум­фа­то­ров, qui im­pe­rium p. R. ex mi­ni­mo ma­xi­mum red­di­dis­sent^[16]; Август объ­явил в эдик­те, что уста­но­вил их, чтобы граж­дане побуж­да­ли его само­го и прин­цеп­сов буду­щих поко­ле­ний сле­до­вать их при­ме­ру (Suet. Aug. 31, ср. Ovid. Fast. V. 563 ff.). Утвер­жде­ние Цице­ро­на, что памят­ни­ки подоб­ных мужей сопро­вож­да­лись над­пи­сью «Fi­nis im­pe­rii pro­pa­ga­vit»^[17] (Rep. III. 24) не под­твер­жда­ет­ся сохра­нив­ши­ми­ся эло­ги­я­ми; тем не менее, они дышат воин­ст­вен­ным, импе­ри­а­ли­сти­че­ским духом и долж­ны были слу­жить сим­во­ли­че­ским и визу­аль­ным ком­мен­та­ри­ем к пере­ч­ню геро­ев в VI кни­ге «Эне­иды», чьи дея­ния свиде­тель­ст­во­ва­ли о мис­сии Рима par­ce­re sub­iec­tis et de­bel­la­re su­per­bos^[18]. Если эдикт Авгу­ста под­ра­зу­ме­вал, что заво­е­вать оста­лось ещё мно­гое — а имен­но в новом хра­ме в буду­щем долж­ны были при­ни­мать­ся реше­ния о три­ум­фах, а три­ум­фа­то­ры — посвя­щать свои ски­пет­ры и вен­ки (Cass. Dio LV. 10), — мы можем вспом­нить о пред­по­ло­же­нии Про­пер­ция (IV. 6. 79 ff.), что уре­гу­ли­ро­ва­ние 20 г. до н. э. лишь отсро­чи­ло поко­ре­ние Восто­ка до вре­мён сыно­вей Авгу­ста. Автор «Дея­ний» и стро­и­тель этих памят­ни­ков не поза­был о воен­ной сла­ве, и нель­зя исклю­чать стрем­ле­ние к ней как мотив, рас­смат­ри­вая его про­грам­му экс­пан­сии.

Одна­ко у Дио­на Кас­сия Август в 27 г. до н. э. сове­ту­ет сена­ту: «То, чем вла­де­е­те, обе­ре­гай­те тща­тель­но, за чрез­мер­ным же не гони­тесь; (…) в отно­ше­нии вра­гов дей­ст­вуй­те спра­вед­ли­во и без стра­ха»^[19] (LIII. 10), а в уста Тибе­рия вло­же­но вос­хва­ле­ние Авгу­ста за то, что он удо­воль­ст­во­вал­ся тем, что Рим при­об­рёл по необ­хо­ди­мо­сти, и отка­зал­ся поко­рять новые зем­ли, когда подоб­ные попыт­ки мог­ли поста­вить под угро­зу суще­ст­ву­ю­щие вла­де­ния Рима (LVI. 41). Вымыш­лен­ные Дио­ном Кас­си­ем речи име­ют мало авто­ри­те­та, и Май­ер не ссы­ла­ет­ся на эти тек­сты. Одна­ко они хоро­шо свиде­тель­ст­ву­ют о том, как сам Дион Кас­сий интер­пре­ти­ро­вал поли­ти­ку Авгу­ста. Имен­но это­го и сле­до­ва­ло ожи­дать: как ука­зал мне мистер Фер­гус Мил­лар, Дион Кас­сий все­гда воз­ра­жал про­тив экс­пан­сии (ср. LXVIII. 7. 5; 33; LXIX. 9. 5–6; LXXV. 3. 3; 11, 1); он весь­ма охот­но сде­лал бы Авгу­ста, слу­жив­ше­го образ­цом для после­дую­щих импе­ра­то­ров, более миро­лю­би­вым пра­ви­те­лем, чем он был на самом деле. Это сооб­ра­же­ние сле­ду­ет иметь в виду, оце­ни­вая дру­гой текст Дио­на Кас­сия, кото­ро­му Май­ер при­да­ёт боль­шое зна­че­ние (см. ниже).

Совре­мен­ные исто­ри­ки склон­ны счи­тать, что после 27 г. до н. э. импе­ри­а­ли­сти­че­ская цель Авгу­ста состо­я­ла толь­ко в том, чтобы уста­но­вить наи­бо­лее защи­щён­ные гра­ни­цы, и он стре­мил­ся лишь к без­опас­но­сти. Так, по мне­нию Май­е­ра, на Восто­ке Август счи­тал уре­гу­ли­ро­ва­ние 20 г. до н. э. окон­ча­тель­ным и мог так пола­гать с тем боль­шей уве­рен­но­стью, что на дру­гом бере­гу Евфра­та он имел дело с ещё одним циви­ли­зо­ван­ным государ­ст­вом (с. 9). На севе­ре это было не так; но Август сумел «с боль­шой точ­но­стью уста­но­вить пре­де­лы необ­хо­ди­мой экс­пан­сии». Како­вы были эти пре­де­лы и как имен­но Август их уста­но­вил, Май­ер не гово­рит. Но он, несо­мнен­но, име­ет в виду резю­ме дости­же­ний Авгу­ста у Таци­та: «ma­ri Ocea­no aut am­ni­bus lon­gin­quis saep­tum im­pe­rium»^[20] (Ann. I. 9). Сэр Рональд Сайм неко­гда утвер­ждал, что Август наме­тил линию Гам­бург — Лейп­циг — Пра­га — Вена⁵. На совре­мен­ных кар­тах это выглядит доволь­но прав­до­по­доб­но, но у Авгу­ста с.173 их не было. Антич­ных свиде­тельств не суще­ст­ву­ет. Стра­бон (291) утвер­жда­ет, что одна­жды Август запре­тил сво­им пол­ко­во­д­цам пере­хо­дить Эль­бу, чтобы пле­ме­на по обе сто­ро­ны реки не объ­еди­ни­лись в общем сопро­тив­ле­нии. Это не может слу­жить дока­за­тель­ст­вом его конеч­ных наме­ре­ний — не более, чем то, что Друз всё же попы­тал­ся перей­ти Эль­бу (Cass. Dio LV. 1), а Доми­цию Аге­но­бар­бу это уда­лось (ibid. 10; Tac. Ann. IV. 44). Дакия рас­по­ло­же­на за гра­ни­цей, ука­зан­ной Сай­мом, но Стра­бон (305) утвер­жда­ет, что дакий­цы были почти поко­ре­ны и отка­за­лись окон­ча­тель­но под­чи­нить­ся лишь в надеж­де на помощь гер­ман­цев. Что, если бы гер­ман­цы были поко­ре­ны? Конеч­но, уста­но­вить посто­ян­ную и без­опас­ную гра­ни­цу было невоз­мож­но; Рим не мог рас­счи­ты­вать на надёж­ный мир (как пони­мал Вер­ги­лий), пока у него оста­ва­лись потен­ци­аль­ные вра­ги. Для любо­го эта­па рим­ской экс­пан­сии лозун­гом мог­ло бы послу­жить назва­ние гла­вы недав­но опуб­ли­ко­ван­ной кни­ги о бри­тан­ском импе­ри­а­лиз­ме: «Новые рубе­жи небез­опас­но­сти»⁶.

Но была ли без­опас­ность един­ст­вен­ной целью Авгу­ста? Опре­де­лён­но не все­гда. Ара­вий­ский поход Элия Гал­ла был заду­ман ради заво­е­ва­ний для полу­че­ния дохо­да (Strab. 780). Труд­но­сти заста­ви­ли Авгу­ста отсту­пить, но само это пред­при­я­тие не согла­су­ет­ся с чисто обо­ро­ни­тель­ной поли­ти­кой.

По сути, пред­став­ле­ние Май­е­ра о поли­ти­ке Авгу­ста дер­жит­ся на трёх опо­рах, каж­дую из кото­рых сле­ду­ет рас­смот­реть по оче­реди.

(1) Сим­во­ли­че­ские закры­тия хра­ма Яну­са (с. 3; 29 сл.), кото­рые Май­ер про­ти­во­по­став­ля­ет про­слав­ле­нию откры­тия это­го хра­ма в Aen. VII. 601 ff. (Впро­чем, он не игно­ри­ру­ет пас­саж I. 291 ff., но интер­пре­ти­ру­ет его пре­врат­но, утвер­ждая, что Вер­ги­лий созда­ёт впе­чат­ле­ние, буд­то закры­тие хра­ма сим­во­ли­зи­ру­ет окон­ча­ние лишь граж­дан­ских войн, но не внеш­них сра­же­ний — как заду­мы­вал Август. Об этом пас­са­же см. выше). Д-р Вайн­шток пока­зал, что культ боги­ни Мира (Pax) был раз­ра­ботан Цеза­рем, и имел­ся в виду не идил­ли­че­ский мир⁷. Август закрыл храм, чтобы отпразд­но­вать «par­ta vic­to­riis pax»^[21] (RGDA. 13). Закры­тия хра­ма не под­твер­жда­ют пред­став­ле­ние об импе­ра­то­ре как о паци­фи­сте в совре­мен­ном пони­ма­нии.

(2) Бри­та­ния. Май­ер не учи­ты­ва­ет важ­ную ста­тью К. Э. Сти­вен­са⁸. Как пока­зал Сти­венс, нель­зя счи­тать, что Цезарь под­чи­нил пле­ме­на юго-восточ­ной Бри­та­нии. Неко­то­рые из них он обло­жил пода­тя­ми, и в то вре­мя, кото­рое опи­сы­вал Стра­бон при Авгу­сте, они опре­де­лён­но не выпла­чи­ва­лись; дого­вор был нару­шен и в дру­гих отно­ше­ни­ях. С рим­ской точ­ки зре­ния бри­тан­цы нахо­ди­лись в состо­я­нии мяте­жа. Я пола­гаю (рас­хо­дясь со Сти­вен­сом во мно­гих дета­лях), что это объ­яс­ня­ет, поче­му в 34, 27 и 26 гг. до н. э. Авгу­сту при­пи­сы­ва­ли пла­ны втор­же­ния (Май­ер верит в пер­вый план, но не в осталь­ные) и поче­му вплоть до 23 г. до н. э.⁹ поэты пола­га­ли, что он наме­рен заво­е­вать этот ост­ров. Како­вы бы ни были под­лин­ные пла­ны Авгу­ста в этот пери­од, я согла­сен с Май­е­ром, сле­дуя за точ­кой зре­ния Момм­зе­на о том, что Стра­бон (200) сохра­нил офи­ци­аль­ное обос­но­ва­ние окон­ча­тель­но­го отка­за Авгу­ста от воору­жён­но­го втор­же­ния. Цари зару­чи­лись его друж­бой, напра­вив посоль­ства, ока­зав ему поче­сти и совер­шив под­но­ше­ния на Капи­то­лии; фак­ти­че­ски они сде­ла­ли ост­ров рим­ским; сто­и­мость окку­па­ции погло­ти­ла бы три­бут, кото­рый уда­лось бы собрать, а дохо­ды от тамо­жен­ных пошлин на бри­тан­ские това­ры сни­зи­лись бы в слу­чае уста­нов­ле­ния три­бу­та. (В пас­са­же 115—116, на кото­рый Май­ер не ссы­ла­ет­ся, Стра­бон при­бав­ля­ет, что Бри­та­ния недо­ступ­на и неа­грес­сив­на.) О каком вре­ме­ни гово­рит Стра­бон? Сти­венс спра­вед­ли­во отвер­га­ет мне­ние Кол­линг­вуда¹⁰ о том, что бри­тан­ские посоль­ства мож­но отож­де­ст­вить с появ­ле­ни­ем в Риме Тин­ком­мия и Дуб­но­вел­ла­у­на в каче­стве про­си­те­лей (RGDA. 32). Но я счи­таю оши­боч­ным его пред­по­ло­же­ние, что Стра­бон име­ет в виду посоль­ства пре­ем­ни­ков Тин­ком­мия после 7 г. н. э., Эпил­ла и Вери­ки. Леген­да REX на их моне­тах ука­зы­ва­ет лишь на уси­ле­ние рома­ни­за­ции, а не на то, что они были пер­вы­ми или един­ст­вен­ны­ми бри­тан­ски­ми пра­ви­те­ля­ми, всту­пив­ши­ми в отно­ше­ния с Римом, кото­рые Август мог рас­смат­ри­вать как вас­саль­ные. Эти отно­ше­ния мог­ли суще­ст­во­вать гораздо рань­ше, при Тин­ком­мии, Дуб­но­вел­ла­уне и, воз­мож­но, дру­гих пра­ви­те­лях; из того фак­та, что толь­ко Тин­ком­мий чека­нил моне­ты, в зна­чи­тель­ной сте­пе­ни ими­ти­ру­ю­щие рим­ские, мы, конеч­но, не долж­ны делать вывод, что толь­ко он имел дру­же­ст­вен­ные поли­ти­че­ские кон­так­ты с Римом. Пре­кра­ще­ние после 23 г. до н. э. поэ­ти­че­ских при­зы­вов к заво­е­ва­нию Бри­та­нию име­ет важ­ное зна­че­ние, и пас­са­жу Гора­ция Carm. IV. 14. 41 ff. сле­ду­ет уде­лить даже боль­ше вни­ма­ния, чем уде­ля­ет Сти­венс.

Гора­ций здесь опи­сы­ва­ет бри­тан­цев в чис­ле наро­дов, в неко­то­ром смыс­ле под­власт­ных Риму; исполь­зо­ван­ные гла­го­лы «дивит­ся» (mi­ra­tur), «слу­ша­ет» (audit) и «чтят» (ve­ne­ran­tur) пред­став­ля­ют­ся мне рав­но­знач­ны­ми. Сре­ди этих наро­дов назва­ны кан­та­бры, мидий­цы, индий­цы, ски­фы, егип­тяне, при­бреж­ные пле­ме­на Дуная и Тиг­ра, бри­тан­цы, гал­лы, испан­цы; таким обра­зом, неко­то­рые из них нахо­ди­лись под вла­стью про­вин­ци­аль­ной адми­ни­ст­ра­ции, а неко­то­рые — нет. Если гово­рить о вто­рой кате­го­рии, то после 20 г. до н. э. пар­фян мож­но быть пред­ста­вить как народ, при­знав­ший рим­ское гос­под­ство (см. ниже), а Август в «Дея­ни­ях» (31) пере­чис­ля­ет посоль­ства индий­цев, ски­фов, мидий­цев и т. д., искав­ших «нашей друж­бы» (nostram ami­ci­tiam). Из того, что он не упо­ми­на­ет бри­тан­цев ни в этом месте, ни в 26. 5, не сле­ду­ет, что он не при­ни­мал бри­тан­ских посольств; пере­чень явно непо­лон, и его заме­ча­ние в 32: «plu­ri­mae­que aliae gen­tes ex­per­tae sunt p. R. fi­dem me prin­ci­pe, qui­bus an­tea cum po­pu­lo Ro­ma­no nul­lum ex­ti­te­rat le­ga­tio­num et ami­ci­tiae com­mer­cium»^[22] пред­по­ла­га­ет, что он стре­мил­ся преж­де все­го отме­тить новые кон­так­ты (хотя упо­ми­на­ние алба­нов, ибе­ров и мидий­цев сле­ду­ет отме­тить как исклю­че­ние): бри­тан­цы были номи­наль­ны­ми вас­са­ла­ми Рима с 54 г. до н. э. Посоль­ства, с.174 упо­мя­ну­тые Стра­бо­ном, как и те, что назва­ны Авгу­стом, вполне могут пред­ше­ст­во­вать тому вре­ме­ни, когда Гора­ций напи­сал Carm. IV. 14. Гора­ций решил истол­ко­вать их при­езд как знак зави­си­мо­сти. Напро­тив, Май­ер, види­мо, счи­та­ет, что «друж­ба» (ami­ci­tia) под­ра­зу­ме­ва­ет равен­ство (с. 28; 53; 62). Но это не так; в рим­ском мыш­ле­нии она пере­те­ка­ла в кли­ент­скую зави­си­мость¹¹, как пред­по­ла­га­ют и про­ци­ти­ро­ван­ные выше сло­ва Авгу­ста: новые «дру­зья» (ami­ci) испы­та­ли «покро­ви­тель­ство рим­ско­го наро­да» (p. R. fi­dem). Как сооб­ща­ет Стра­бон, бри­тан­цы ока­за­ли Авгу­сту поче­сти и при­вез­ли дары. Их мож­но было счи­тать кли­ен­та­ми. Август обра­щал­ся с кли­ент­ски­ми государ­ства­ми как с membra par­tis­que im­pe­rii^[23] (Suet. Aug. 48). Таким обра­зом, нуж­ды во втор­же­нии не было, и поэты оста­ви­ли эту идею. Конеч­но, пред­став­ле­ние о том, что бри­тан­ские цари были вас­са­ла­ми, нере­а­ли­стич­но. Но его было доста­точ­но для оправ­да­ния lon­gae ob­li­vio­nis Bri­tan­niae^[24] в усло­ви­ях, когда тре­бо­ва­лось решить более сроч­ные зада­чи. Для Тибе­рия этот «совет» (con­si­lium) стал «пред­пи­са­ни­ем» (prae­cep­tum) лишь после отка­за от экс­пан­сии во всех направ­ле­ни­ях.

(3) Пар­фия. Необ­хо­ди­мость рас­се­лить вете­ра­нов, пере­смот­реть кон­сти­ту­цию, орга­ни­зо­вать и усми­рить Гал­лию и Испа­нию, ресур­сы кото­рых име­ли важ­ное зна­че­ние для любых даль­ней­ших начи­на­ний, вполне объ­яс­ня­ет, поче­му до 20 г. до н. э. Август не вос­поль­зо­вал­ся воз­мож­но­стью воз­об­но­вить Пар­фян­скую вой­ну. И даже тогда он удо­вле­тво­рил­ся ком­про­мис­сом, по ито­гам кото­ро­го Риму были воз­вра­ще­ны зна­мё­на, а на тро­ны Арме­нии и Мидии сели рим­ские став­лен­ни­ки. Харак­тер это­го уре­гу­ли­ро­ва­ния слу­жит для Май­е­ра самым силь­ным аргу­мен­том в под­держ­ку его интер­пре­та­ции поли­ти­ки Авгу­ста (с. 4 сл.). Но он невер­но тол­ку­ет его харак­тер. Арме­ния была «захва­че­на» (cap­ta), или «воз­вра­ще­на» (re­cep­ta), или re­dac­ta in po­tes­ta­tem po­pu­li Ro­ma­ni^[25] (Vell. II. 94); она ста­ла зави­си­мым цар­ст­вом и, сле­до­ва­тель­но, частью импе­рии, а когда её жите­ли сверг­ли рим­ско­го став­лен­ни­ка, Август мог счи­тать их мятеж­ни­ка­ми (RGDA. 27). Совер­шен­но невер­но пола­гать, что, сде­лав Арме­нию зави­си­мым цар­ст­вом (тогда как Анто­ний вре­мен­но её аннек­си­ро­вал), Август осо­зна­вал, что согла­ша­ет­ся с сокра­ще­ни­ем рим­ской сфе­ры вли­я­ния. Лукулл и Пом­пей после заво­е­ва­ния этой стра­ны посту­пи­ли так же (ср. Tac. Ann. XIII. 34), и Август имел все осно­ва­ния утвер­ждать, что дей­ст­ву­ет в соот­вет­ст­вии с тра­ди­ци­ей. В каче­стве зави­си­мо­го государ­ства Арме­ния мог­ла счи­тать­ся частью импе­рии, остав­лен­ной под вла­стью мест­но­го пра­ви­те­ля лишь ради адми­ни­ст­ра­тив­но­го удоб­ства (ср. Strab. 671 о Кили­кии Тра­хее). В 20 г. до н. э. Август не мог пред­видеть посто­ян­ной непо­кор­но­сти армян, но когда столк­нул­ся с ней, то неиз­мен­но вновь и вновь навя­зы­вал им пер­во­на­чаль­ный порядок — по край­ней мере, когда имел воз­мож­ность вме­шать­ся (ср. Strab. 288).

Как обсто­я­ло дело с самой Пар­фи­ей? Дей­ст­ви­тель­но ли Август по умол­ча­нию при­знал Пар­фию совер­шен­но неза­ви­си­мой дер­жа­вой? Май­ер счи­та­ет, что да. Одна­ко, соглас­но Гора­цию, ius im­pe­rium­que Phraa­tes Cae­sa­ris ac­ce­pit ge­ni­bus mi­nor^[26] (Ep. I. 12. 27–28); и с тех пор пар­фяне боят­ся рим­ских секир и пови­ну­ют­ся рим­ским эдик­там (CS. 54; Carm. IV. 15. 23). По мне­нию Май­е­ра, это все­го лишь иска­же­ние не толь­ко реаль­но­сти (с чем сле­ду­ет согла­сить­ся), но и воз­зре­ний само­го Авгу­ста. Одна­ко на моне­тах Фра­ат изо­бра­жён сто­я­щим на коле­нях, как и царь Арме­нии¹², и дру­гие под­дан­ные или плен­ни­ки¹³, а сам Август утвер­жда­ет, что заста­вил пар­фян вер­нуть зна­мё­на и молить о рим­ской друж­бе (ami­ci­tia), кото­рая (как отме­ча­лось выше) напо­ми­на­ла вас­саль­ную зави­си­мость, а ниже — что Фра­ат отпра­вил сыно­вей и вну­ков в Рим ami­ci­tiam nostram per li­be­ro­rum suo­rum pig­no­ra pe­tens^[27] (RGDA. 29; 32). Рав­ные не пре­кло­ня­ют коле­на, не молят и не дают залож­ни­ков. Конеч­но, Август знал, что его ука­зы не направ­ля­ют­ся в Пар­фию. Но он мог счи­тать, что, кон­тро­ли­руя Арме­нию — цен­ный плац­дарм для наступ­ле­ния¹⁴ — и дер­жа в руках потен­ци­аль­ных пре­тен­ден­тов на трон, он поста­вил пар­фян­ско­го царя на тот склон, по кото­ро­му так мно­го монар­хий ска­ти­лось до состо­я­ния пол­ной покор­но­сти.

На самом деле, у Авгу­ста так и не нашлось ни вре­ме­ни, ни ресур­сов, чтобы рас­про­стра­нить рим­скую власть за Евфрат. Но иде­ал сохра­нял­ся. В 2 г. н. э., когда в Арме­нии вновь воз­ник­ли труд­но­сти, Овидий мог сно­ва пред­ска­зы­вать заво­е­ва­ние Пар­фии (AA. I. 171 ff., особ. 202). В этом слу­чае дру­гие заботы Авгу­ста вынуди­ли его пой­ти даль­ше, чем в 20 г. до н. э., в при­зна­нии равен­ства пар­фян (Vell. II. 101; Strab. 515)¹⁵; воз­об­но­вив затем преж­нее ком­про­мисс­ное уре­гу­ли­ро­ва­ние. Овидий исправ­но про­сла­вил это уре­гу­ли­ро­ва­ние как удо­вле­тво­ри­тель­ное, когда оно было обнов­ле­но (Fast. V. 580 ff.). Даже после это­го более пом­пез­ные при­тя­за­ния не были забы­ты. Веро­ят­но, имен­но в свя­зи с обра­ще­ни­ем пар­фян в Рим в 6 г. н. э., когда они про­си­ли Авгу­ста при­слать им Воно­на в каче­стве царя, Стра­бон заме­ча­ет καὶ σχε­δόν τι πλη­σίον εἰσὶ τοῦ ἐπὶ ῾Ρω­μαίοις ποιῆσαι τὴν σύμ­πα­σαν ἐξου­σίαν^[28] (288). И кто зна­ет, что мог­ло бы за этим после­до­вать, если бы не исто­ще­ние Рима в север­ных вой­нах? Даже позд­нее мож­но было упо­ми­нать пар­фян­скую re­ve­ren­tiam in nos^[29] или de fas­ti­gio Ro­ma­no Par­tho­rum­que ob­se­quiis^[30] (Tac. Ann. VI. 37; XII. 11).

Про­тив тако­го истол­ко­ва­ния надежд Авгу­ста Май­ер выдви­га­ет свиде­тель­ство Дио­на Кас­сия. Август, как нам сооб­ща­ет­ся (LIV. 8. 3), рас­смат­ри­вал уре­гу­ли­ро­ва­ние 20 г. до н. э. как рав­но­знач­ное победе в войне и даже более пред­по­чти­тель­ное, так как ради него не потре­бо­ва­лось сра­жать­ся. Это было вполне есте­ствен­но и не дока­зы­ва­ет под­лин­но­го «паци­физ­ма»: самые агрес­сив­ные пра­ви­те­ли ред­ко жела­ют вой­ны ради вой­ны, когда и без неё могут пожать пло­ды победы. Август при­нял три­ум­фаль­ную арку; но отпразд­но­вать дипло­ма­ти­че­ский успех как воен­ный три­умф — едва ли (как пола­га­ет Май­ер) луч­ший спо­соб унять воин­ст­вен­ные амби­ции. Для Май­е­ра важ­нее то, что, соглас­но Дио­ну Кас­сию, в доне­се­нии сена­ту, кото­рое иссле­до­ва­тель счи­та­ет дослов­но вер­ным (без вся­ких обо­ос­но­ва­ний), Август заявил, что не счи­та­ет необ­хо­ди­мым рас­ши­рять терри­то­рию Рима или уве­ли­чи­вать чис­ло зави­си­мых государств; Рим дол­жен доволь­ст­во­вать­ся суще­ст­ву­ю­щи­ми с.175 вла­де­ни­я­ми (LIV. 9. 1). Май­ер сам себе про­ти­во­ре­чит, утвер­ждая, с одной сто­ро­ны, что после это­го мир­ные наме­ре­ния Авгу­ста боль­ше не мог­ли вызы­вать сомне­ний (с. 51), а с дру­гой — что Август нико­гда не разъ­яс­нял прин­ци­пы сво­ей внеш­ней поли­ти­ки (с. 104). Даже в рам­ках его соб­ст­вен­ной тео­рии вер­ным долж­но быть вто­рое мне­ние, ина­че полу­чит­ся, что поэты, осо­бен­но Про­пер­ций (ср. с. 1) и Овидий во 2 г. до н. э., откры­то рас­хо­ди­лись с импе­ра­то­ром. Но в таком слу­чае доне­се­ние Авгу­ста долж­но было быть менее кате­го­рич­ным, чем пред­по­ла­га­ет Дион Кас­сий. Самое боль­шее, Август мог выска­зать­ся про­тив новых аннек­сий на Восто­ке в дан­ный момент. Затем при­страст­ность Дио­на Кас­сия пре­вра­ти­ла этот совет в слиш­ком без­услов­ный. В любом слу­чае нам слиш­ком хоро­шо зна­ко­мы импе­ри­а­ли­сты, кото­рые заяв­ля­ют, что их послед­ние тре­бо­ва­ния выпол­не­ны, лишь для того, чтобы выдви­нуть новые. Все­го через несколь­ко лет Август занял­ся круп­но­мас­штаб­ны­ми насту­па­тель­ны­ми опе­ра­ци­я­ми на севе­ре, кото­рые вполне объ­яс­ня­ют, поче­му он не пред­при­нял попы­ток экс­пан­сии за Евфра­том.

Вполне есте­ствен­но было напра­вить экс­пан­сию преж­де все­го на север. Здесь, веро­ят­но, вар­ва­ры посто­ян­но пред­при­ни­ма­ли набе­ги на рим­скую терри­то­рию; эти набе­ги дали пред­лог для втор­же­ния, а так­же опре­де­ли­ли направ­ле­ние дви­же­ния, кото­рое в первую оче­редь дол­жен был избрать любой импе­ри­а­ли­сти­че­ский пра­ви­тель, пеку­щий­ся о бла­го­со­сто­я­нии сво­их под­дан­ных. Ким­вры и тев­то­ны до сих пор не были забы­ты. Тре­во­га Авгу­ста в свя­зи с Пан­нон­ским вос­ста­ни­ем (Vell. II. 110—111) и опа­се­ния отно­си­тель­но Маро­бо­да (ibid. 109; Tac. Ann. II. 63) дока­зы­ва­ют, что Ита­лия по-преж­не­му не счи­та­лась защи­щён­ной. По мень­шей мере в этом отно­ше­нии поли­ти­ка Авгу­ста была про­дик­то­ва­на стрем­ле­ни­ем к без­опас­но­сти. Одна­ко Вел­лей, совре­мен­ник собы­тий, свиде­тель­ст­ву­ет, что Маро­бод не про­яв­лял агрес­сив­ных наме­ре­ний; он лишь дал понять, что наме­рен отра­зить напа­де­ние, и вре­мя от вре­ме­ни при­тя­зал на то, чтобы на рав­ных вза­и­мо­дей­ст­во­вать с Римом (II. 109). Для рим­лян, кото­рые дели­ли всё осталь­ное чело­ве­че­ство на «покор­ных» (sub­iec­ti) и «над­мен­ных» (su­per­bi) и счи­та­ли сво­ей мис­си­ей «сми­рять вой­ною над­мен­ных» (de­bel­la­re su­per­bos), это само по себе было оскорб­ле­ни­ем. Пла­ни­ру­е­мое заво­е­ва­ние Боге­мии мож­но объ­яс­нить потреб­но­стью Рима в без­опас­но­сти, толь­ко если исполь­зо­вать это сло­во в доволь­но необыч­ном смыс­ле. И Вел­лей не питал иллю­зий, что этот мотив явля­ет­ся основ­ным. Он начи­на­ет рас­сказ о напа­де­нии на Маро­бо­да сло­ва­ми о том, что в Гер­ма­нии (то есть к запа­ду от Эль­бы) боль­ше нече­го было заво­ё­вы­вать, кро­ме цар­ства Маро­бо­да (II. 108. 1), и объ­яс­ня­ет отказ от это­го про­ек­та после нача­ла вос­ста­ния пан­нон­цев сло­ва­ми tum ne­ces­sa­ria glo­rio­sis prae­po­si­ta^[31]. Маро­бод не пред­став­лял реаль­ной опас­но­сти; он не ока­зал помо­щи ни пан­нон­цам, ни Арми­нию, и его дер­жа­ва вско­ре была раз­ру­ше­на изнут­ри.

Преж­де чем вооб­ще насту­пать на север, Август спер­ва дол­жен был защи­тить восточ­ную гра­ни­цу с помо­щью ком­про­мис­са 20 г. до н. э. и про­ве­сти дру­гие при­готов­ле­ния. Север­ная Испа­ния была усми­ре­на толь­ко в 19 г. до н. э., аль­пий­ские доли­ны — не ранее 14 г. до н. э. Вел­лей спра­вед­ли­во рас­смат­ри­вал эти опе­ра­ции как след­ст­вие окон­ча­ния граж­дан­ских войн (II. 90). Само­му Авгу­сту два­жды при­шлось про­ве­сти дол­гое вре­мя в Гал­лии — на зем­ле, кото­рой пред­сто­я­ло стать его запад­ной базой. Норик был мир­но вклю­чён в состав импе­рии в 16—15 гг. до н. э. Вели­кие похо­ды Тибе­рия и Дру­за в 15 г. до н. э. лишь пред­ве­ща­ли систе­ма­ти­че­ские попыт­ки поко­рить все зем­ли до линии Дунай — Эль­ба, кото­рые про­дол­жа­лись на про­тя­же­нии осталь­но­го прав­ле­ния Авгу­ста, отсро­чи­ли пла­ны заво­е­ва­ния Бри­та­нии и Пар­фии и в кон­це кон­цов завер­ши­лись частич­ной неуда­чей. Кто может ска­зать, что слу­чи­лось бы, если бы Август одер­жал здесь пол­ную победу?

В нача­ле это­го мас­штаб­но­го пред­при­я­тия пер­спек­ти­вы долж­ны были выглядеть бла­го­при­ят­ны­ми. Цезарь поко­рил гал­лов менее чем за десять лет с арми­ей, чис­лен­ность кото­рой нико­гда не пре­вы­ша­ла деся­ти леги­о­нов. Гер­ман­цы счи­та­лись наро­дом, похо­жим на гал­лов и род­ст­вен­ным им (Strab. 196; 290); поэто­му, долж­но быть, каза­лось, что поко­рить их так же лег­ко. В «Ком­мен­та­ри­ях», кото­рые Агрип­па поло­жил в осно­ву сво­ей кар­ты, раз­ме­ры Гал­лии с запа­да на восток (от Пире­не­ев до Рей­на, кото­рые счи­та­лись при­бли­зи­тель­но парал­лель­ны­ми!), види­мо, оце­ни­ва­лись в 920 миль, с севе­ра на юг (от Ла-Ман­ша до Севенн) — в 463 мили. Веро­ят­но, счи­та­лось, что раз­ме­ры Гер­ма­нии вме­сте с Реци­ей и Нори­ком от Рей­на до Вис­лы состав­ля­ли 636 или 686 миль, а с севе­ра на юг — 388 или 338 миль. За Гер­ма­ни­ей, соглас­но Агрип­пе, лежа­ли Дакия, затем Сар­ма­тия со Ски­фи­ей и Тав­ри­кой и, нако­нец, Арме­ния и наро­ды, про­жи­вав­шие вокруг Кас­пий­ско­го моря, кото­рое счи­та­лось зали­вом окру­жаю­ще­го Оке­а­на. Восточ­ной гра­ни­цей этой послед­ней зем­ли слу­жи­ло Китай­ское море; ины­ми сло­ва­ми, на Восто­ке Оке­ан был достиг­нут. Раз­ме­ры восточ­ных обла­стей с севе­ра на юг оце­ни­ва­лись при­мер­но в 400 миль. Общее рас­сто­я­ние от Вис­лы до Китай­ско­го моря счи­та­лось рав­ным 1200 + 880 или 980 + 480 = 2560 или 2660 миль, от Рей­на — око­ло 3300 миль, то есть лишь вдвое или втрое боль­ше, чем дли­на Гал­лии с запа­да на восток. (Эти циф­ры взя­ты из убеди­тель­ной рекон­струк­ции А. Клот­ца¹⁶; одна­ко сохра­ня­ют­ся неко­то­рые неяс­но­сти). Вполне спра­вед­ли­во счи­та­лось, что все эти зем­ли насе­ле­ны мало­чис­лен­ны­ми коче­вы­ми наро­да­ми, а отча­сти непри­год­ны для жиз­ни из-за суро­вых холо­дов. Слож­ный ланд­шафт и труд­но­сти снаб­же­ния при поко­ре­нии Гер­ма­нии вполне мог­ли недо­оце­ни­вать­ся. Конеч­но, суще­ст­во­ва­ли и дру­гие пред­по­ло­же­ния о неиз­вест­ных зем­лях (ter­rae in­cog­ni­tae) на севе­ре, но Посидо­ний и Стра­бон тоже счи­та­ли Кас­пий зали­вом Оке­а­на, и при­ня­то было изме­рять мир (or­bis) от Гаде­са до устья Ган­га¹⁷ (ср. Plin. NH. II. 242–245). Сам Агрип­па явно не имел пред­став­ле­ния о раз­ме­рах мас­си­ва суши к восто­ку от Рей­на. Поэто­му нет осно­ва­ний апри­о­ри утвер­ждать, что заво­е­ва­ние земель за Эль­бой было немыс­ли­мо.

Агрип­па был бли­жай­шим сорат­ни­ком Авгу­ста, и сле­ду­ет так­же задать­ся вопро­сом, поче­му он решил поме­стить в свой пор­тик кар­ту все­го мира. Она не слу­жи­ла ника­кой прак­ти­че­ской цели. Несо­мнен­но, она вопло­ща­ла офи­ци­аль­ные при­тя­за­ния или устрем­ле­ния с.176 к миро­во­му гос­под­ству. Так­же и на моне­тах, часть из кото­рых отче­ка­не­на ещё в 7 г. до н. э., изо­бра­же­на фигу­ра Вик­то­рии, сто­я­щей или сидя­щей на зем­ном шаре¹⁸. Реше­ние само­го Авгу­ста отме­тить в чис­ле сво­их досто­па­мят­ных успе­хов при­бы­тие посольств из Индии, от бастар­нов, ски­фов и сар­ма­тов, доби­вав­ших­ся «нашей друж­бы», ука­зы­ва­ет в том же направ­ле­нии, если вспом­нить осо­бен­ность тер­ми­на ami­ci­tia; Гора­ций, несо­мнен­но, сохра­нил офи­ци­аль­ную интер­пре­та­цию в CS. 53 ff. и Carm. IV. 14. 41 ff.; 15. 21 ff., хотя упо­ми­на­ние о серах сле­ду­ет счи­тать поэ­ти­че­ской гипер­бо­лой, так как сам Август о них умал­чи­ва­ет (несмот­ря на недо­сто­вер­ное сооб­ще­ние Фло­ра, II. 34). Важ­ное зна­че­ние име­ет и нескры­вае­мое вос­хи­ще­ние Авгу­ста Алек­сан­дром. Он воздал поче­сти мумии вели­ко­го заво­е­ва­те­ля, поме­стил порт­рет Алек­сандра на сво­ей пер­стень и утвер­ждал, что полу­чил зна­ме­ние, ранее не являв­ше­е­ся нико­му, кро­ме Алек­сандра (Suet. Aug. 18; 50; 94. 5). Его мог­ло лишь пора­до­вать, когда Вер­ги­лий (Aen. VI. 794 ff.)¹⁹ и Гора­ций (Carm. III. 3. 53 f.)²⁰ посвя­ти­ли ему эло­гии, вос­хо­див­шие к тра­ди­ци­он­ным энко­ми­ям в честь Алек­сандра. Его любовь к воен­ной сла­ве, как уже отме­ча­лось, оче­вид­на в «Дея­ни­ях» и в эдик­те, пояс­ня­ю­щем укра­ше­ние фору­ма Авгу­ста. Раз­ве мож­но утвер­ждать с такой уве­рен­но­стью, как Май­ер, что Август не разде­лял амби­ций поэтов и не стре­мил­ся к дости­же­нию абсо­лют­ной без­опас­но­сти, како­вую мог­ло обес­пе­чить лишь заво­е­ва­ние все­го мира, кото­рый для него был гораздо мень­ше, чем извест­ный нам мир?

Эта идея, конеч­но, пока­жет­ся слиш­ком экс­тра­ва­гант­ной тем, кто видит в Авгу­сте лишь хлад­но­кров­но­го, рас­чёт­ли­во­го и бла­го­ра­зум­но­го государ­ст­вен­но­го дея­те­ля. Но, быть может, они видят лишь поло­ви­ну прав­ды? Све­то­ний (Aug. 25. 4) пишет, что одним из его люби­мых изре­че­ний было σπεῦδε βρα­δέως^[32]. В это лег­ко пове­рить. Это объ­яс­ня­ет, поче­му Август отло­жил, но не обя­за­тель­но отбро­сил, роман­ти­че­ские цели заво­е­ва­ния Бри­та­нии, Пар­фии и Индии в поль­зу более неот­лож­ных начи­на­ний, кото­рые всё же вовсе не про­ти­во­ре­чи­ли самым дале­ко иду­щим амби­ци­ям. Это изре­че­ние иллю­ст­ри­ру­ет его бла­го­ра­зу­мие в выбо­ре мето­дов, но ниче­го не гово­рит о замыс­лах, к кото­рым он стре­мил­ся. Чело­век, кото­рый в девят­на­дцать лет решил­ся всту­пить в наслед­ство Цеза­ря, а к трид­ца­ти двум годам при помо­щи после­до­ва­тель­ных и хит­ро­ум­ных мер сде­лал­ся еди­но­лич­ным пра­ви­те­лем Импе­рии, явно не был обде­лён ни отва­гой, ни широтой взглядов. Мы не можем читать его мыс­ли, но по край­ней мере в его соб­ст­вен­ных сло­вах и поступ­ках содер­жат­ся неко­то­рые ука­за­ния на то, что совре­мен­ные ему поэты, кото­рых он чест­во­вал, пони­ма­ли его луч­ше, чем Све­то­ний и Дион Кас­сий, или луч­ше, чем можем наде­ять­ся понять его мы, если будет при­пи­сы­вать ему пред­став­ле­ния, кото­рые кажут­ся един­ст­вен­но рацио­наль­ны­ми в совер­шен­но иную эпо­ху.

Я хотел бы побла­го­да­рить за помощь мисте­ра Коли­на Хар­ди и мисте­ра Э. Р. Бир­ли; за все остав­ши­е­ся ошиб­ки отве­чаю толь­ко я.