Жизнь древнего Рима.

с.183

Мы гово­ри­ли уже, что бра­тья и сест­ры рос­ли вме­сте, и эта сов­мест­ная жизнь про­дол­жа­лась и тогда, когда дети менее состо­я­тель­ных клас­сов отправ­ля­лись (маль­чи­ки и девоч­ки вме­сте) в началь­ную шко­лу, а в бога­тых семьях сади­лись вме­сте за азбу­ку под руко­вод­ст­вом одно­го и того же учи­те­ля. Чем даль­ше, одна­ко, шло вре­мя, тем боль­ше рас­хо­ди­лись пути бра­та и сест­ры: маль­чик все боль­ше и боль­ше ухо­дит из дому, гото­вит­ся к обще­ст­вен­ной и поли­ти­че­ской жиз­ни; девоч­ка живет дома, око­ло мате­ри, при­уча­ет­ся к домаш­ним работам, сидит за прял­кой и за ткац­ким стан­ком — уме­ние прясть и ткать счи­та­лось в чис­ле жен­ских доб­ро­де­те­лей даже в ари­сто­кра­ти­че­ских кру­гах нача­ла импе­рии, осо­бен­но если семья под­черк­ну­то бла­го­го­ве­ла перед обы­ча­я­ми пред­ков, как это делал сам Август, не носив­ший иной одеж­ды, кро­ме той, кото­рая была изготов­ле­на рука­ми его сест­ры, жены, доче­ри и вну­чек (Suet. Aug. 73). В состо­я­тель­ных домах девоч­ка бра­ла уро­ки у того же грам­ма­ти­ка, в шко­ле кото­ро­го учил­ся ее брат: обра­зо­ва­ние для нее не закры­то. У нас нет дан­ных судить о его объ­е­ме у жен­щин послед­не­го века рес­пуб­ли­ки; Сал­лю­стий, гово­ря о Сем­п­ро­нии, мате­ри Бру­та, буду­ще­го убий­цы Цеза­ря, отме­ча­ет ее зна­ние латин­ской и гре­че­ской лите­ра­ту­ры. Это как буд­то свиде­тель­ст­ву­ет, что такое зна­ние не было сре­ди ее совре­мен­ниц явле­ни­ем обыч­ным. Она игра­ла так­же на струн­ных инстру­мен­тах и тан­це­ва­ла «изящ­нее, чем это нуж­но порядоч­ной жен­щине» (Sall. Cat. 25. 2); неко­то­рое зна­ком­ство с музы­кой вхо­ди­ло, сле­до­ва­тель­но, в про­грам­му жен­ско­го обу­че­ния. Труд­но уста­но­вить, конеч­но, тот уро­вень обра­зо­ва­ния, пере­сту­пать кото­рый, с точ­ки зре­ния с.184 поклон­ни­ков ста­ри­ны (а Сал­лю­стий при­над­ле­жал к ним), не пола­га­лось порядоч­ной жен­щине. Отец Сене­ки, чело­век ста­рин­но­го зака­ла, не поз­во­лял жене углуб­лять­ся в науч­ные заня­тия; он раз­ре­шил ей толь­ко «при­кос­нуть­ся к ним, но не погру­жать­ся в них» (Sen. ad Helv. 17. 3—4). Посте­пен­но эта «ста­рин­ная жесто­кость» выхо­дит из моды; моло­дая жен­щи­на уже в доме мужа про­дол­жа­ет брать уро­ки у грам­ма­ти­ка, т. е. зна­ко­мит­ся с лите­ра­ту­рой, род­ной и гре­че­ской. Цеци­лий Эпи­рота, отпу­щен­ник Атти­ка, давал уро­ки доче­ри сво­его патро­на, когда она была уже заму­жем за М. Агрип­пой. Сене­ка очень жалел, что отец в свое вре­мя не поз­во­лил мате­ри как сле­ду­ет изу­чить фило­со­фию (ad Helv. 17. 3—4). Он как-то выска­зал­ся, что «жен­ское нера­зум­ное суще­ство» может быть исправ­ле­но толь­ко «нау­кой и боль­шим обра­зо­ва­ни­ем» (de con­st. sap. 14. 1). Квин­ти­ли­ан желал, чтобы роди­те­ли были людь­ми как мож­но более обра­зо­ван­ны­ми, под­чер­ки­вая, что он гово­рит не толь­ко об отцах, и тут же вспом­нил и Кор­не­лию, мать Грак­хов, и доче­рей Лелия и Гор­тен­сия (I. 1. 6). В пер­вом веке импе­рии мы встре­тим ряд жен­щин, полу­чив­ших пре­крас­ное обра­зо­ва­ние; преж­де все­го это жен­щи­ны импе­ра­тор­ско­го дома: сест­ра Авгу­ста, Окта­вия, покро­ви­тель­ни­ца Вер­ги­лия; дочь Юлия, «любив­шая нау­ку и очень обра­зо­ван­ная» (Macr. sat. II. 5. 2); Агрип­пи­на, мать Неро­на, оста­вив­шая после себя «Запис­ки», кото­рые читал и Тацит (ann. IV. 53), и Пли­ний Стар­ший, упо­мя­нув­ший ее в чис­ле источ­ни­ков для VII кни­ги сво­ей «Есте­ствен­ной исто­рии». Сто­и­ки, уче­ние кото­рых поль­зо­ва­лось в рим­ских ари­сто­кра­ти­че­ских кру­гах такой попу­ляр­но­стью, тре­бу­ют оди­на­ко­во­го обра­зо­ва­ния для муж­чин и для жен­щин; жен­щи­ны ищут уте­ше­ния в фило­со­фии и углуб­ля­ют­ся в фило­соф­ские трак­та­ты и сочи­не­ния по мате­ма­ти­ке; неко­то­рые сами берут­ся за перо и про­бу­ют свои силы в лите­ра­ту­ре¹.

Такое широ­кое обра­зо­ва­ние огра­ни­чи­ва­лось, конеч­но, толь­ко выс­ши­ми кру­га­ми. Чем бед­нее слой обще­ства, тем скром­нее обра­зо­ва­ние его жен­щин, кото­рые толь­ко уме­ют читать, писать и счи­тать. И здесь, впро­чем, так же как и в кру­гах ари­сто­кра­ти­че­ских, не нау­ка и не лите­ра­ту­ра были уде­лом жен­щи­ны: сфе­рой ее дея­тель­но­сти, ее насто­я­щим местом в жиз­ни, были дом и семья — муж, дети, хозяй­ство.

Замуж ее выда­ют рано, чаще все­го меж­ду 15 и 18 года­ми, но с.185 ино­гда даже в три­на­дца­ти­лет­нем воз­расте², не справ­ля­ясь о ее выбо­ре. Да и какой выбор может сде­лать девоч­ка, кото­рая еще нико­го и ниче­го не виде­ла и еще само­заб­вен­но игра­ет в кук­лы?

Бра­ку пред­ше­ст­во­вал сго­вор, кото­рый от при­ня­той при нем фор­му­лы: spon­des­ne? — «обе­ща­ешь ли?» (обра­ще­ние к отцу или опе­ку­ну девоч­ки) — и его отве­та: spon­deo — «обе­щаю», — полу­чил назва­ние spon­sa­lia. В обы­чае было обру­чать детей, и поэто­му меж­ду обру­че­ни­ем и свадь­бой про­хо­ди­ло ино­гда несколь­ко лет. Обя­за­тель­ства всту­пить в брак с обру­че­ни­ем не соеди­ня­лось³; пись­мен­ное усло­вие, если его и состав­ля­ли, под­пи­сы­ва­лось толь­ко при совер­ше­нии брач­ной цере­мо­нии. Сго­вор был толь­ко домаш­ним празд­ни­ком, на кото­рый при­гла­ша­лись дру­зья и род­ные, при­хо­див­шие не столь­ко в каче­стве свиде­те­лей, сколь­ко про­стых гостей. Жених ода­ри­вал неве­сту и наде­вал ей на чет­вер­тый палец левой руки коль­цо, глад­кое, желез­ное, без кам­ней; золо­тое коль­цо вошло в оби­ход отно­си­тель­но позд­но.

Девуш­ка, выхо­дя замуж, пере­хо­ди­ла из-под вла­сти отца под власть мужа, кото­рая обо­зна­ча­лась спе­ци­аль­ным тер­ми­ном — ma­nus. Было три фор­мы бра­ка, осно­ван­но­го на ma­nus: con­far­rea­tio, «куп­ля» (coemptio) и «сов­мест­ная жизнь» (usus).

Древ­ней­шим видом бра­ка (в исто­ри­че­ское вре­мя) была con­far­rea­tio — тор­же­ст­вен­ный брак, совер­шае­мый глав­ным жре­цом (pon­ti­fex ma­xi­mus) и фла­ми­ном Юпи­те­ра (fla­men Dia­lis) при чте­нии молитв и жерт­во­при­но­ше­нии. Жерт­ва­ми были хлеб из пол­бя­ной муки (far — «пол­ба»; отсюда и назва­ние — кон­фарре­а­ция) и овца; при­сут­ст­вие деся­ти свиде­те­лей было обя­за­тель­но. В древ­но­сти брак в фор­ме кон­фарре­а­ции раз­ре­шал­ся, веро­ят­но, толь­ко пат­ри­ци­ям; уста­нов­ле­ние его Дио­ни­сий Гали­кар­насский при­пи­сы­вал Рому­лу (II. 25. 2). «Ниче­го не было свя­щен­нее уз бра­ка, заклю­чен­но­го таким обра­зом», — писал Пли­ний (XVIII. 10). Эта фор­ма бра­ка все боль­ше исче­за­ла в быту: в 23 г. н. э. нель­зя было най­ти даже трех кан­дида­тов на долж­ность жре­ца Юпи­те­ра, кото­рый, по древ­не­му зако­ну, дол­жен был про­ис­хо­дить от роди­те­лей, соче­тав­ших­ся путем кон­фарре­а­ции, и сам нахо­дить­ся в бра­ке, заклю­чен­ном таким же обра­зом (Tac. ann. IV. 16).

Дру­гой фор­мой бра­ка была coemptio — «куп­ля», фик­тив­ная про­да­жа отцом доче­ри буду­ще­му мужу, совер­шав­ша­я­ся в фор­ме ман­ци­па­ции: жених в каче­стве поку­па­те­ля в при­сут­ст­вии пяти с.186 свиде­те­лей уда­рял моне­той по весам и объ­яв­лял девуш­ку, дер­жа ее за руку, сво­ей соб­ст­вен­но­стью. Соб­ст­вен­ность эта была, одна­ко, ино­го рода, чем обыч­но: «куп­лен­ная» жена не ока­зы­ва­лась на поло­же­нии куп­лен­ной рабы­ни, и «покуп­ка» сопро­вож­да­лась сле­дую­щим диа­ло­гом: «Муж­чи­на спра­ши­вал, хочет ли жен­щи­на стать мате­рью семей­ства; она отве­ча­ла, что хочет. Так­же и жен­щи­на спра­ши­ва­ла, хочет ли муж­чи­на стать отцом семей­ства; он отве­чал, что хочет. Таким обра­зом жен­щи­на пере­хо­ди­ла под власть мужа; этот брак назы­вал­ся “бра­ком через куп­лю”: жен­щи­на была мате­рью семей­ства и зани­ма­ла по отно­ше­нию к мужу место доче­ри», — т. е. нахо­ди­лась в его вла­сти (Boeth. ad Cic. top. p. 299). Эта фор­ма бра­ка тоже ста­ла исче­зать; послед­ний раз мы встре­ча­ем­ся с ней в поло­вине I в. до н. э.

Брак в фор­ме usus име­ет осно­вой сво­ей поня­тие поль­зо­ва­ния (usu­ca­pio): если пред­мет, хозя­ин кото­ро­го неиз­ве­стен, нахо­дит­ся во вла­де­нии у тако­го-то (оду­шев­лен­ный пред­мет в тече­ние года, неоду­шев­лен­ный в тече­ние двух лет), то он ста­но­вит­ся соб­ст­вен­но­стью фак­ти­че­ско­го вла­дель­ца. Жен­щи­на, про­жив­шая безот­луч­но в доме сво­его фак­ти­че­ско­го мужа один год, при­зна­ва­лась его закон­ной женой, нахо­див­шей­ся в его ma­nus. Брак в такой фор­ме ред­ко заклю­ча­ли уже при Цице­роне; зако­на­ми Авгу­ста он был фор­маль­но упразд­нен.

Кро­ме этих трех форм бра­ка, суще­ст­во­ва­ла еще чет­вер­тая, при кото­рой жена не нахо­ди­лась под вла­стью мужа (si­ne in ma­num con­ven­tio­ne) и оста­ва­лась во вла­сти отца или опе­ку­на. Когда, одна­ко, брак si­ne ma­nu вытес­нил все осталь­ные фор­мы, эта опе­ка ста­ла терять свое зна­че­ние: уже в кон­це рес­пуб­ли­ки опе­кае­мой было доста­точ­но пожа­ло­вать­ся на отлуч­ку сво­его опе­ку­на, длив­шу­ю­ся хотя бы день, и она выби­ра­ла себе дру­го­го по соб­ст­вен­но­му жела­нию; по зако­нам Авгу­ста, жен­щи­на, имев­шая тро­их детей, осво­бож­да­лась от вся­кой опе­ки; если девуш­ка жало­ва­лась, что опе­кун не одоб­ря­ет ее выбо­ра и не хочет выда­вать ей при­да­но­го, то опе­ку­на «сни­ма­ли». О пожиз­нен­ном пре­бы­ва­нии жен­щи­ны под вла­стью отца, мужа, опе­ку­на зако­но­да­тель­ство гово­рит в про­шед­шем вре­ме­ни: «В ста­ри­ну хоте­ли, чтобы жен­щи­ны и в совер­шен­ных годах нахо­ди­лись по при­чине сво­его лег­ко­мыс­лия [букв. “душев­ной лег­ко­сти”] под опе­кой» (Gai. I. 144); и Цице­рон обсто­я­тель­но рас­ска­зы­ва­ет, какие обхо­ды это­го зако­на были при­ду­ма­ны с.187 «талант­ли­вы­ми юрис­кон­суль­та­ми» (pro Mur. 12. 27). Фак­ти­че­ски замуж­няя жен­щи­на уже в кон­це рес­пуб­ли­ки поль­зу­ет­ся в част­ной жиз­ни такой же сво­бо­дой, как и ее муж: рас­по­ря­жа­ет­ся само­сто­я­тель­но сво­им иму­ще­ст­вом, может раз­ве­стись, когда ей захо­чет­ся.

Брач­ная цере­мо­ния скла­ды­ва­лась из мно­гих обрядов, смысл кото­рых ино­гда вовсе усколь­за­ет от нас, ино­гда может быть объ­яс­нен путем сопо­став­ле­ния со сва­деб­ны­ми обряда­ми дру­гих наро­дов. Верой в счаст­ли­вые и несчаст­ные дни опре­де­лял­ся выбор дня свадь­бы: ее нель­зя было совер­шать в кален­ды, ноны, иды и сле­дую­щие за ними дни, пото­му что как раз на эти чис­ла пада­ли жесто­кие пора­же­ния, кото­рые при­шлось несколь­ко раз потер­петь рим­ско­му вой­ску (Ov. fast. I. 57—61). Небла­го­при­ят­ны были весь март, посвя­щен­ный Мар­су, богу вой­ны («вое­вать не при­ста­ло супру­гам», — Ov. fast. III. 393—396), май, на кото­рый при­хо­дил­ся празд­ник Лему­рий (лему­ры — неуспо­ко­ен­ные души усоп­ших, ски­таю­щи­е­ся по ночам), и пер­вая поло­ви­на июня, заня­тая работа­ми по наведе­нию поряд­ка и чистоты в хра­ме Весты. Дни поми­но­ве­ния умер­ших, как дни печа­ли и тра­у­ра, есте­ствен­но, не под­хо­ди­ли для свадь­бы, рав­но как и те дни, когда бывал открыт mun­dus — отвер­стие, сооб­щав­ше­е­ся, по пред­став­ле­нию древ­них, с под­зем­ным миром: 24 авгу­ста, 5 сен­тяб­ря и 8 октяб­ря.

Когда день свадь­бы был назна­чен, неве­ста нака­нуне сни­ма­ла свое деви­чье пла­тье и вме­сте с игруш­ка­ми при­но­си­ла его в жерт­ву Ларам. Ей повя­зы­ва­ли голо­ву крас­ным плат­ком и наде­ва­ли на нее осо­бую туни­ку, пред­на­зна­чав­шу­ю­ся и для дня свадь­бы. Назы­ва­лась эта туни­ка пря­мой (rec­ta)⁴ и тка­ли ее осо­бым обра­зом: на ткац­ком стан­ке ста­рин­но­го образ­ца, работать у кото­ро­го надо было стоя и работу начи­нать сни­зу (Fest. 364; Isid. XIX. 22. 18)⁵. Туни­ка была длин­ной; ее пере­хва­ты­вал шер­стя­ной (из ове­чьей шер­сти) белый пояс, кото­рый завя­зы­вал­ся слож­ным «герак­ло­вым узлом» (несколь­ко напо­ми­наю­щим наш «мор­ской узел»)⁶; узел вооб­ще, а такой труд­но раз­вя­зы­вае­мый в осо­бен­но­сти был защи­той от кол­дов­ства и зло­го гла­за; шер­стя­ной пояс бра­ли пото­му, что «как шерсть, остри­жен­ная прядя­ми, плот­но соеди­не­на меж­ду собой, так и муж да соста­вит с женой еди­ное целое» (Fest. 55, s. v. cin­gil­lo). Воло­сы неве­сте уби­ра­ли с помо­щью осо­бо­го кри­во­го инстру­мен­та (он назы­вал­ся has­ta cae­li­ba­ris)⁷: их разде­ля­ли на шесть прядей и укла­ды­ва­ли вокруг голо­вы. На голо­ву наде­ва­ли с.188 венок из цве­тов, собран­ных самой неве­стой (это были вер­бе­на и май­о­ран), и накиды­ва­ли покры­ва­ло, несколь­ко спус­кая его на лицо. Покры­ва­ло это по сво­е­му огнен­но­му, жел­то-крас­но­му цве­ту назы­ва­лось flam­meum. На туни­ку наде­ва­лась пал­ла тако­го же ярко­го цве­та, как и покры­ва­ло; жел­той была и обувь.

В этом сва­деб­ном наряде неве­ста, окру­жен­ная сво­ей семьей, выхо­дит к жени­ху, его дру­зьям и род­ным. Брач­ная цере­мо­ния начи­на­ет­ся с ауспи­ций. Надо было узнать, бла­го­склон­но ли отне­сут­ся боги к сою­зу, кото­рый сей­час заклю­ча­ет­ся. Пер­во­на­чаль­но следи­ли дей­ст­ви­тель­но за поле­том птиц⁸, но уже в I в. до н. э. во вся­ком слу­чае, а может быть, и рань­ше, гада­ли по внут­рен­но­стям живот­но­го, чаще все­го сви­ньи. О том, что зна­ме­ния бла­го­по­луч­ны, жени­ху и неве­сте гром­ко сооб­ща­ли в при­сут­ст­вии собрав­ших­ся, ино­гда мно­го­чис­лен­ных гостей; на свадь­бу при­гла­ша­ли род­ст­вен­ни­ков и дру­зей; не явить­ся на такое при­гла­ше­ние было непри­лич­но; в чис­ле «без­дель­ных дел», кото­рые напол­ня­ют его день в Риме, Пли­ний Млад­ший назы­ва­ет и этот долг веж­ли­во­сти (epist. I. 9. 2). Десять свиде­те­лей под­пи­сы­ва­ли брач­ный кон­тракт и ста­ви­ли