Жизнь древнего Рима.

с.201

В рим­ских погре­баль­ных обрядах нашла выра­же­ние смесь самых раз­но­об­раз­ных чувств и поня­тий: древ­няя вера в то, что душа чело­ве­ка и после смер­ти про­дол­жа­ет в под­зем­ном цар­стве суще­ст­во­ва­ние, подоб­ное тому, что и при жиз­ни, тще­слав­ное жела­ние блес­нуть пыш­но­стью похо­рон, искрен­няя бес­по­мощ­ная скорбь и гор­дое созна­ние сво­ей нераз­рыв­ной, неис­тре­би­мой свя­зи с родом, жизнь кото­ро­го была непре­рыв­ным слу­же­ни­ем государ­ству. Все это еще ослож­ня­лось чисто рим­ской, часто непо­нят­ной нам потреб­но­стью соеди­нять тра­ги­че­ское с весе­лой шут­кой, ино­гда с шутов­ст­вом. Созда­вал­ся кон­гло­ме­рат обрядо­вых дей­ст­вий, часть кото­рых цер­ковь, как все­гда осто­рож­ная и не раз­ры­ваю­щая с древни­ми обы­ча­я­ми, уко­ре­нив­ши­ми­ся в быту, вве­ла и в хри­сти­ан­ские похо­ро­ны.

И у гре­ков, и у рим­лян пре­дать умер­ше­го погре­бе­нию было обя­за­тель­ным дол­гом, кото­рый лежал не толь­ко на род­ст­вен­ни­ках покой­но­го. Пут­ник, встре­тив­ший на доро­ге непо­гре­бен­ный труп, дол­жен был устро­ить сим­во­ли­че­ские похо­ро­ны, три­жды осы­пав тело зем­лей: «Не поску­пись, моряк, на лету­чий песок; дай его хоть немно­го моим неза­хо­ро­нен­ным костям», — обра­ща­ет­ся к про­хо­дя­ще­му мимо кора­бель­щи­ку тень выбро­шен­но­го на сушу утоп­лен­ни­ка (Hor. carm. I. 28. 22—25). Это обя­за­тель­ное тре­бо­ва­ние пре­дать труп зем­ле осно­ва­но было на вере в то, что тень непо­гре­бен­но­го не зна­ет покоя и ски­та­ет­ся по зем­ле, так как ее не впус­ка­ют в под­зем­ное цар­ство¹.

Вокруг уми­раю­ще­го соби­ра­лись род­ст­вен­ни­ки; ино­гда его под­ни­ма­ли с посте­ли и кла­ли на зем­лю². Послед­ний вздох его ловил в с.202 про­щаль­ном поце­луе наи­бо­лее близ­кий ему чело­век: вери­ли, что душа умер­ше­го выле­та­ет в этом послед­нем вздо­хе. Изыс­кан­ная жесто­кость Верре­са под­черк­ну­та тем обсто­я­тель­ст­вом, что мате­рям осуж­ден­ных не поз­во­ле­но было в послед­ний раз увидеть сво­их детей, «хотя они моли­ли лишь о том, чтобы им поз­во­ле­но было при­нять сво­и­ми уста­ми дыха­ние их сыно­вей» (Cic. in Verr. V. 45. 188). Затем умер­ше­му закры­ва­ли гла­за (con­de­re ocu­los, pre­me­re) и гром­ко несколь­ко раз назы­ва­ли его по име­ни (concla­ma­tio)³. Овидий жало­вал­ся в ссыл­ке (Trist. III. 3. 43—44):

Покой­ни­ка обмы­ва­ли горя­чей водой: это было делом род­ст­вен­ни­ков умер­ше­го или жен­ской при­слу­ги. Устрой­ство похо­рон пору­ча­лось обыч­но либи­ти­на­ри­ям⁴, это­му рим­ско­му «похо­рон­но­му бюро», нахо­див­ше­му­ся в роще боги­ни Либи­ти­ны (веро­ят­но, на Эскви­лине) и вклю­чав­ше­му в свой состав раз­ных «спе­ци­а­ли­стов»: от людей, умев­ших баль­за­ми­ро­вать труп, и до носиль­щи­ков, пла­каль­щиц, флей­ти­стов, тру­ба­чей и хори­стов.

Так как труп часто оста­вал­ся в доме несколь­ко дней, то ино­гда его баль­за­ми­ро­ва­ли, но чаще лишь нати­ра­ли теми веще­ства­ми, кото­рые задер­жи­ва­ли раз­ло­же­ние; это было кед­ро­вое мас­ло, кото­рое, по сло­вам Пли­ния, «на века сохра­ня­ет тела умер­ших нетро­ну­ты­ми тле­ни­ем» (XXIV. 17); такую же силу при­пи­сы­ва­ли соли (XXXI. 98), меду (XXII. 108), амо­му (Pers. 3. 104)⁵. Затем умер­ше­го оде­ва­ли соот­вет­ст­вен­но его зва­нию: рим­ско­го граж­да­ни­на в белую тогу (герой третьей сати­ры Юве­на­ла одним из пре­иму­ществ жиз­ни в захо­луст­ном ита­лий­ском город­ке счи­та­ет то, что там люди обле­ка­ют­ся в тогу толь­ко на смерт­ном одре, — Iuv. 3. 171—172), маги­ст­ра­та — в пре­тек­сту или в ту парад­ную одеж­ду, на кото­рую он имел пра­во⁶. На умер­ше­го воз­ла­га­ли гир­лян­ды и вен­ки из живых цве­тов и искус­ст­вен­ные, полу­чен­ные им при жиз­ни за храб­рость, воен­ные подви­ги, за победу на состя­за­ни­ях.

Ума­щен­но­го и оде­то­го покой­ни­ка кла­ли в атрии⁷ на парад­ное высо­кое ложе (lec­tus fu­neb­ris), отде­лан­ное у бога­тых людей сло­но­вой костью или по край­ней мере с нож­ка­ми из сло­но­вой кости. Умер­ший дол­жен был лежать нога­ми к выхо­ду (Pl. VII. 46). В рот умер­ше­му вкла­ды­ва­ли монет­ку для упла­ты Харо­ну при пере­пра­ве с.203 через Стикс; этот гре­че­ский обы­чай был рано усво­ен рим­ля­на­ми; наход­ки пока­зы­ва­ют, что он дер­жал­ся в тече­ние всей рес­пуб­ли­ки и импе­рии. Воз­ле ложа зажи­га­ли све­чи, поме­ща­ли куриль­ни­цы с аро­ма­та­ми⁸ и кан­де­ляб­ры со све­тиль­ни­ка­ми или с зажжен­ной смо­лой; ложе осы­па­ли цве­та­ми. Перед вход­ной две­рью на ули­це ста­ви­ли боль­шую вет­ку ели (Pi­cea ex­cel­sa Link), кото­рую Пли­ний назы­ва­ет «тра­ур­ным дере­вом» (XVI. 40), или кипа­ри­са — «он посвя­щен богу под­зем­но­го цар­ства и его ста­вят у дома в знак того, что здесь кто-то умер» (XVI. 139)⁹. Эти вет­ви пре­до­сте­ре­га­ли тех, кто шел при­не­сти жерт­ву, а так­же пон­ти­фи­ков и фла­ми­на Юпи­те­ра от вхо­да в дом, кото­рый счи­тал­ся осквер­нен­ным при­сут­ст­ви­ем покой­ни­ка (Serv. ad Aen. III. 64).

Чис­ло дней, в тече­ние кото­рых умер­ший оста­вал­ся в доме, не было опре­де­ле­но точ­но; у Варро­на уби­то­го смот­ри­те­ля хра­ма соби­ра­ют­ся хоро­нить на дру­гой день после смер­ти (r. r. I. 69. 2); сын Оппи­а­ни­ка, скон­чав­ший­ся вече­ром, был сожжен на сле­дую­щий день до рас­све­та (Cic. pro Cluent. 9. 27). В неко­то­рых семьях покой­ни­ка остав­ля­ли дома на более про­дол­жи­тель­ное вре­мя; импе­ра­то­ров хоро­ни­ли обыч­но через неде­лю после смер­ти¹⁰; за это вре­мя с мерт­во­го сни­ма­ли вос­ко­вую мас­ку, кото­рой и при­кры­ва­ли его лицо.

Суще­ст­во­ва­ло два спо­со­ба погре­бе­ния: сожже­ние и захо­ро­не­ние. Рим­ские уче­ные оши­боч­но счи­та­ли обы­чай захо­ро­не­ния древ­ней­шим: «…сожже­ние тру­па не было у рим­лян древним уста­нов­ле­ни­ем; умер­ших хоро­ни­ли в зем­ле, а сожже­ние было уста­нов­ле­но, когда, ведя вой­ну в дале­ких кра­ях, узна­ли, что тру­пы выры­ва­ют из зем­ли» (Pl. VII. 187). Зако­ны Две­на­дца­ти Таб­лиц зна­ют обе фор­мы погре­бе­ния¹¹; «мно­гие семьи соблюда­ли древ­ние обряды; гово­рят, что никто из Кор­не­ли­ев до Сул­лы не был сожжен; он же поже­лал быть сожжен­ным, боясь мести, ибо труп Мария выры­ли» (по его при­ка­зу) (Pl. VII. 187). В послед­ние века рес­пуб­ли­ки и в пер­вый век импе­рии тру­пы обыч­но сжи­га­лись, и погре­бе­ние в зем­ле нача­ло рас­про­стра­нять­ся толь­ко со II в. н. э., воз­мож­но, под вли­я­ни­ем хри­сти­ан­ства, отно­сив­ше­го­ся к сожже­нию рез­ко отри­ца­тель­но.

Тор­же­ст­вен­ные похо­ро­ны, за кото­ры­ми обыч­но сле­до­ва­ли гла­ди­а­тор­ские игры, устра­и­вае­мые бли­жай­ши­ми род­ст­вен­ни­ка­ми умер­ше­го, назы­ва­лись fu­nus in­dic­ti­vum — «объ­яв­лен­ны­ми»¹², с.204 пото­му что гла­ша­тай опо­ве­щал о них, при­гла­шая народ соби­рать­ся на про­во­ды покой­но­го: «Такой-то кви­рит скон­чал­ся. Кому угод­но прий­ти на похо­ро­ны, то уже вре­мя. Тако­го-то выно­сят из дому» (Var. 1. 1. VII. 42; Fest. 304; Ov. am. II. 6. 1—2; Ter. Phorm. 1026). Эти похо­ро­ны про­ис­хо­ди­ли, конеч­но, днем, в самое ожив­лен­ное вре­мя (Hor. sat. I. 6. 42—44; epist. II. 2. 74), с рас­че­том на то, чтобы блес­нуть пыш­но­стью похо­рон­ной про­цес­сии, кото­рая пре­вра­ща­лась в зре­ли­ще, при­вле­кав­шее тол­пы людей. Уже зако­ны Две­на­дца­ти Таб­лиц содер­жат пред­пи­са­ния, кото­рые огра­ни­чи­ва­ли рос­кошь похо­рон: нель­зя было поль­зо­вать­ся для кост­ра обте­сан­ны­ми поле­нья­ми, нани­мать боль­ше деся­ти флей­ти­стов и бро­сать в костер боль­ше трех тра­ур­ных накидок, кото­рые носи­ли жен­щи­ны, и корот­кой пур­пур­ной туни­ки (Cic. de leg. II. 23. 59). Сул­ла ввел в свой закон (lex Cor­ne­lia sumptua­ria от 81 г. до н. э.) тоже огра­ни­чи­тель­ные пред­пи­са­ния (на него, види­мо, наме­ка­ет Цице­рон, — ad. Att. XII. 36. 1), но сам же нару­шил их при похо­ро­нах Метел­лы (Plut. Sul­la 35). При импе­рии зако­ны эти поте­ря­ли силу¹³.

Похо­рон­ная про­цес­сия дви­га­лась в извест­ном поряд­ке; участ­ни­ков ее рас­став­лял и за соблюде­ни­ем опре­де­лен­но­го строя следил один из слу­жа­щих «похо­рон­но­го бюро», «рас­по­ряди­тель» (dis­sig­na­tor), с помо­щью сво­их под­руч­ных — лик­то­ров, обла­чен­ных в тра­ур­ный наряд. Вдоль всей про­цес­сии шага­ли факель­щи­ки с факе­ла­ми ело­во­го дере­ва и с вос­ко­вы­ми све­ча­ми; во гла­ве ее шли музы­кан­ты: флей­ти­сты, тру­ба­чи¹⁴ и гор­ни­сты. За музы­кан­та­ми сле­до­ва­ли пла­каль­щи­цы (prae­fi­cae), кото­рых при­сы­ла­ли так­же либи­ти­на­рии. Они «гово­ри­ли и дела­ли боль­ше тех, кто скор­бел от души», — заме­ча­ет Гора­ций (a. p. 432); обли­ва­лись сле­за­ми, гром­ко вопи­ли, рва­ли на себе воло­сы. Их пес­ни (ne­niae), в кото­рых они опла­ки­ва­ли умер­ше­го и вос­хва­ля­ли его, были или ста­рин­ны­ми заплач­ка­ми, или спе­ци­аль­но подо­бран­ны­ми для дан­но­го слу­чая «сти­ха­ми, заду­ман­ны­ми, чтобы запе­чат­леть доб­лест­ные дела в люд­ской памя­ти» (Tac. ann. III. 5)¹⁵. В осо­бых слу­ча­ях такие пес­но­пе­ния рас­пе­ва­ли целые хоры: на похо­ро­нах Авгу­ста эти хоры состо­я­ли из сыно­вей и доче­рей рим­ской зна­ти (Suet. Aug. 100. 2). За пла­каль­щи­ца­ми шли тан­цо­ры и мимы; Дио­ни­сий Гали­кар­насский рас­ска­зы­ва­ет, что на похо­ро­нах знат­ных людей он видел хоры сати­ров, испол­няв­ших весе­лую сикин­ниду (VII. 72). Кто-либо из мимов пред­став­лял умер­ше­го, не оста­нав­ли­ва­ясь перед с.205 насмеш­ка­ми насчет покой­но­го: на похо­ро­нах Вес­па­си­а­на, кото­рый почи­тал­ся при­жи­ми­стым скуп­цом, архи­мим Фавор, надев мас­ку скон­чав­ше­го­ся импе­ра­то­ра, пред­став­лял, по обы­чаю, покой­но­го в его сло­ва