с.69 54
ГЛАВА II
ДВИЖЕНИЕ ЗА РЕФОРМЫ И ТИБЕРИЙ ГРАКХ.
| Римская система правления до эпохи Гракхов |
В течение целого поколения после битвы при Пидне римское государство пользовалось глубочайшим внутренним покоем, едва нарушавшимся кое-где на поверхности. Владения Рима распространились по трем частям света. Блеск римского могущества и слава римского имени постоянно возрастали. Взоры всего мира были обращены на Италию, куда стекались все таланты и все богатства. Казалось, там наступал золотой век мирного благосостояния и духовных радостей жизни. Жители восточных стран этой эпохи с удивлением рассказывали друг другу о могущественной западной республике, «которая покорила ближние и дальние царства; имя ее внушало всем страх, но с друзьями и теми, кто отдавался под ее покровительство, она жила в мире. Таково было величие римлян; однако, никто из них не возлагал на себя корону, никто не кичился пурпурным одеянием; но кого они год за годом назначали себе правителем, тому они и повиновались, и не было среди них ни зависти, ни раздоров».
Так казалось издали; но вблизи дело представлялось иначе. Правление аристократии полным ходом шло к разрушению того, что было создано им же. Нельзя сказать, чтобы сыновья и внуки побежденных при Каннах и победителей при Заме совершенно выродились по сравнению с их отцами и дедами. Не столько изменились люди, заседавшие в сенате, сколько времена стали иными. Когда власть находится в руках замкнутой группы старой родовой знати, обладающей прочным богатством и авторитетом наследственного государственного опыта, то в минуты опасности она проявляет замечательную последовательность и настойчивость и геройскую самоотверженность, но в мирное время ее политика бывает недальновидна, корыстна и небрежна. То и другое заложено в самой сущности наследственной и коллегиальной власти. Зародыш болезни существовал давно, но для его развития необходима была атмосфера счастья и благополучия. В вопросе Катона, что будет с Римом, когда с.70 ему уже не надо будет опасаться ни одной державы, заключался глубокий смысл. Теперь Рим достиг именно такого положения: все соседи, которых можно было опасаться, были политически уничтожены; люди, воспитанные при старом порядке, выросшие в суровой школе войны с Ганнибалом и до глубокой старости сохранившие отпечаток той великой эпохи, сошли один за другим 55 в могилу. Голос последнего из них, престарелого Катона, умолк в сенате и на форуме. Новое поколение пришло к власти, и политика его была безотрадным ответом на вопрос старого патриота. Мы уже изложили, какой оборот приняли в новых руках управление подвластными странами и внешняя политика. В области внутреннего управления государственный корабль еще в большей мере был предоставлен воле волн. Если под внутренним управлением понимать не только разрешение текущих дел, то в эти времена в Риме вообще не было никакого управления. Правящая корпорация руководилась одной идеей — сохранить и по возможности расширить свои незаконно захваченные привилегии. Не государству принадлежало право призывать на свои высшие должности нужных ему людей, самых даровитых и достойных, но каждый член аристократической клики имел наследственное право на занятие высшей должности в государстве. Это право должно было быть обеспечено от недобросовестной конкуренции других представителей знати и от поползновений лиц, устраненных от участия во власти. Поэтому правящая клика считала одной из своих важнейших политических задач ограничение повторного избрания в консулы и устранение «новых людей». Действительно, около 603 г. [151 г.] она добилась того, что первое было воспрещено законом1 и что управление было отдано в руки одних ничтожеств аристократического происхождения. Бездеятельность правительства во внешней политике, несомненно, тоже была связана с этой политикой аристократии, устраняющей незнатных граждан от управления и недоверчиво относившейся к отдельным членам своего с.71 сословия. Лучшее средство закрыть доступ в среду аристократии незнатным людям, не имеющим других дворянских грамот, кроме своих личных заслуг, это вообще не давать никому возможности совершать великие дела. Для тогдашнего правления бездарностей даже аристократический завоеватель Сирии или Египта был бы уже неудобным человеком.
| Попытки реформ. Постоянные уголовные комиссии |
Впрочем, и тогда имелась оппозиция; она даже добилась известных успехов. Были введены улучшения в области суда. Административно-судебный надзор за деятельностью должностных лиц провинций осуществлялся самим сенатом или через назначаемые им чрезвычайные комиссии; неудовлетворительность этого надзора была всеми признана. Важные последствия для всей общественной жизни Рима имело следующее нововведение в 605 г. [149 г.]: по предложению Луция Кальпурния Писона учреждена была постоянная комиссия сенаторов (quaestio ordinaria); она назначена была для рассмотрения в судебном порядке жалоб, поступавших от жителей провинций на вымогательства римских должностных лиц.
Оппозиция старалась также освободить комиции от преобладающего влияния аристократии. Против этого зла римская демократия тоже считала панацеей тайную подачу голосов. Тайное голосование было введено сначала законом Габиния для выборов магистратов 56 (615) [139 г.], затем законом Кассия — для решений судебных дел в народном собрании (617) [137 г.] и, наконец, законом Папирия — для голосования законопроектов (623) [131 г.].
| Исключение членов сената из центурий всадников |
Подобным же образом вскоре после этого (около 625 г.) [129 г.] народное собрание приняло постановление, что сенаторы при своем вступлении в сенат должны отдавать своего коня и отказываться таким образом от права голоса в восемнадцати всаднических центуриях (I, 742). Эти меры были направлены к эмансипации избирателей от засилья правящего сословия, и проводившая их партия могла видеть в них начало возрождения государства. Но на самом деле они нисколько не изменяли ничтожной и зависимой роли народного собрания, органа управления, которому по закону принадлежала верховная власть в Риме; напротив, лишь ярче выявили эту роль в глазах всех, кого это касалось и не касалось. Столь же крикливым и иллюзорным успехом демократии было формальное признание независимости и суверенитета римского народа, выразившееся в перенесении народных собраний с их прежнего места у сенатской курии на форум (около 609 г.) [145 г.].
| Выборы должностных лиц |
Но эта борьба формального народного суверенитета против фактически существующего строя была в значительной мере одной видимостью. Партии сыпали громкими и трескучими фразами; но этих партий не видно и не слышно было в непосредственной практической работе. В течение всего с.72 VII в. [154—55 гг.] злободневным интересом и центром политической агитации были ежегодные выборы должностных лиц, а именно консулов и цензоров. Но лишь в редких отдельных случаях различные кандидатуры действительно воплощали противоположные политические принципы. В большинстве случаев избрание кандидата оставалось вопросом чисто персонального характера, а для хода общественных дел было совершенно безразлично, падет ли выбор на представителя рода Цецилиев или на представителя рода Корнелиев. Таким образом здесь не было того, что уравновешивало и смягчало бы зло, причиняемое партийной борьбой, — свободного и единодушного стремления народных масс к тому, что они признавали целесообразным. Тем не менее ко всему этому относились с терпимостью исключительно в интересах правящих клик с их мелкими интригами.
Римскому аристократу было более или менее легко начать свою карьеру в качестве квестора и народного трибуна, но для достижения должности консула и цензора от него требовались значительные и многолетние усилия. Призов было много, но среди них мало достойных соискания; по выражению римского поэта, борцы устремлялись к цели на постепенно суживающейся арене. С этим мирились, пока общественная должность была «честью», и даровитые полководцы, политики, юристы состязались между собой из-за лестного почетного венка. Но теперь фактическая замкнутость знати устранила положительные стороны конкуренции и оставила в силе только ее отрицательные стороны. За немногими исключениями молодые люди, принадлежавшие к кругу правящих семей, устремлялись к политической карьере. В своем нетерпеливом и незрелом честолюбии они скоро стали добиваться своих целей более действенными средствами, чем полезная деятельность в интересах общественного блага. Связи с влиятельными лицами стали первым условием успеха на общественном поприще. Итак, политическая карьера начиналась теперь не в военном лагере, как раньше, а в приемных влиятельных людей. Прежде только клиенты и вольноотпущенники 57 являлись к своему господину по утрам, чтобы приветствовать его при пробуждении и публично появляться в его свите; теперь так же стали поступать и новые знатные клиенты. Но чернь — тоже важный барин и требует для себя почета. Простонародье стало требовать, как своего права, чтобы будущий консул в каждом уличном оборванце признавал и чтил суверенный римский народ: каждый кандидат должен был во время своего «обхода» (ambitus) приветствовать по имени каждого избирателя и пожимать ему руку. Представители аристократии охотно шли на такое унизительное выпрашивание должностей. Ловкий кандидат низкопоклонничал не с.73 только во дворцах, но и на улицах и заискивал перед народной толпой, расточая улыбки, любезности, грубую или тонкую лесть. Требование реформ и демагогия использовались для приобретения популярности; эти приемы тем успешнее достигали цели, чем более они направлялись не на существо дела, а против отдельных лиц. Между безбородыми юнцами знатного происхождения вошло в обычай разыгрывать роль Катона, чтобы положить блестящее начало своей политической карьере. Со всей незрелой горячностью своего ребяческого красноречия они обрушивались на высокопоставленных, но непопулярных лиц, самовольно присваивая себе полномочия общественных обвинителей. Важное орудие уголовного правосудия и политической полиции превращалось в средство погони за должностями, и это терпели. Устройство великолепных народных увеселений или, что еще хуже, одно только обещание их уже давно стало как бы узаконенным условием для избрания в консулы (I, 767). А теперь стали просто покупать за деньги голоса избирателей; об этом свидетельствует изданное в 595 г. [159 г.] постановление, запрещавшее такого рода подкупы. Самое худшее последствие этого постоянного заискивания правящей аристократии перед толпой заключалось, пожалуй, в несовместимости роли просителей и льстецов с положением правителей по отношению к управляемым. Таким образом, существующий строй превращался из благодеяния для народа в несчастье для него. Правительство уже не осмеливалось в случае нужды распоряжаться достоянием и жизнью граждан для блага отечества. Римские граждане свыклись с опасным убеждением, что они по закону свободны от прямых налогов даже в виде займов, — после войны с Персеем от них больше не требовали никаких налогов. Правители предпочли развалить всю военную организацию Рима, лишь бы не принуждать граждан к ненавистной военной службе за морем. О том, каково приходилось отдельным должностным лицам, пытавшимся провести по всей строгости закона рекрутский набор, мы уже говорили.
В Риме того времени пагубным образом сочеталось двойное зло: с одной стороны, выродившаяся олигархия; с другой — еще неразвитая, но уже пораженная внутренним недугом демократия. Судя по названиям этих партий, которые появляются впервые в этот период, можно думать, что первые — «оптиматы» — представляют волю аристократов, а «популяры» — волю народа. Но в действительности в тогдашнем Риме не было ни настоящей аристократии, ни истинной демократии. Обе партии в равной мере боролись за призраки и состояли только из фантазеров или лицемеров. Обе они были в равной мере заражены процессом политического разложения и фактически одинаково ничтожны. Обе они в силу с.74 необходимости были связаны с существующим порядком, так как у обеих отсутствовала всякая политическая мысль, не говоря уже о каком-либо 58 политическом плане, выходящем за рамки существующего строя. Поэтому обе партии прекрасно уживались друг с другом, их цели и средства на каждом шагу совпадали. Переход от одной партии к другой означал не столько перемену политических убеждений, сколько перемену политической тактики. Республика, несомненно, выиграла бы, если бы аристократия ввела вместо народных выборов просто наследственное преемство или же если бы демократия установила настоящее демагогическое правление. Но оптиматы и популяры начала VII века [сер. II в. до н. э.] были слишком необходимы друг другу и поэтому не могли вступить между собой в борьбу не на живот, а на смерть. Они не только не могли уничтожить друг друга, но даже если бы это и было в их силах, они не захотели бы этого. В результате политические и моральные устои республики все более и более расшатывались, республика быстро шла к полному разложению.
И действительно, кризис, которым началась римская революция, был вызван не этим ничтожным политическим конфликтом. Причины его заключались в экономических и социальных отношениях, которым римское правительство уделяло столь же мало внимания, как и всему прочему. Поэтому зародыши болезни, давно уже проникшие в римское общество, могли теперь беспрепятственно развиться со страшной быстротой и силой. С незапамятных времен римская экономика опиралась на два фактора, вечно притягивающиеся и вечно отталкивающиеся: крестьянское хозяйство и денежное хозяйство. Денежное хозяйство в тесном союзе с крупным землевладением уже вело в течение столетий борьбу против крестьянства. Эта борьба должна была, казалось, завершиться гибелью крестьянства, а затем привести к гибели всей республики. Однако, борьба эта не дошла до развязки, она была прервана вследствие удачных войн; последние сделали возможным обширные и щедрые раздачи государственных земель. Выше уже говорилось (I, 797—808), что в то самое время, когда борьба между патрициями и плебеями возобновилась под новыми наименованиями, непомерно возросший капитал тоже готовил вторичное наступление на крестьянское землевладение. Но для этого был избран другой путь. Раньше мелкого крестьянина разоряли долги, фактически низводившие его на степень простого арендатора у кредитора; теперь его давила конкуренция привозного хлеба и в частности хлеба, добываемого руками рабов. С течением времени Рим пошел в этом отношении дальше: капитал вел войну против труда, т. е. против свободы личности, конечно, облекая эту борьбу, как всегда, в строго законные с.75 формы. Вместо прежнего, несоответствующего теперь требованиям времени способа, при котором свободный человек продавался за долги в рабство, капитал использовал теперь с самого начала труд рабов, законно приобретенных за деньги. Прежний столичный ростовщик выступал теперь в соответствующей времени роли предпринимателя-плантатора. Но конечный результат был в обоих случаях один и тот же: обесценение италийского крестьянского землевладения; вытеснение мелкого крестьянского хозяйства хозяйством крупных землевладельцев сначала в некоторых провинциях, а затем и в Италии; переход крупного хозяйства в Италии преимущественно на скотоводство, разведение маслин и виноделие, и, наконец, замена как в провинциях, так и в Италии свободных работников рабами. Точно так же, как нобилитет был опаснее патрициата, потому что его нельзя было устранить путем изменений конституции, так и это новое могущество капитала было опаснее его прежнего могущества в IV 59 и V вв. [454—255 гг.], потому что против него нельзя было бороться изменениями земельного законодательства.
| Рабство и его последствия |
Прежде чем приступить к описанию этого второго великого конфликта между трудом и капиталом, необходимо коснуться характера и объема рабовладельческого хозяйства. Это была уже не прежняя, можно сказать, невинная система рабского хозяйства, когда земледелец возделывал свое поле вместе со своим рабом-батраком, а если имел больше земли, чем мог сам обработать, то поручал этому рабу выделенный хутор; в этом случае раб выступал в качестве управляющего или как бы арендатора с обязательством отдавать определенную долю урожая (I, 181). Такие отношения существовали во все времена; в окрестностях Комума, например, они были правилом еще в императорскую эпоху; но теперь они сохранились в виде исключения главным образом в особо благоприятных условиях местности и в имениях, управляемых с особой мягкостью. В рассматриваемую же эпоху мы имеем дело с системой крупного рабовладельческого хозяйства, которая развивалась в Риме, как некогда в Карфагене, на почве могущества капитала.
В прежние времена для пополнения контингента рабов достаточно было военнопленных и естественного размножения рабов. Теперь же новая система рабовладельческого хозяйства, совершенно так же, как в Америке, опиралась на систематическую охоту за людьми. При новой системе использования рабского труда хозяева мало заботились о жизни рабов и об их естественном размножении. Поэтому контингент рабов постоянно сокращался, и эту убыль не могли пополнить даже войны, постоянно доставлявшие на рынок новые массы рабов. Ни одна страна, где водилась эта выгодная дичь, не избежала охоты за людьми. Даже в Италии с.76 превращение свободного бедняка волей хозяина в раба вовсе не было чем-то неслыханным. Но тогдашней страной негров была Передняя Азия2; критские и киликийские корсары, настоящие профессиональные охотники за людьми и работорговцы, опустошали сирийское побережье и греческие острова. С ними соперничали римские откупщики податей, устраивавшие в зависимых государствах охоты на людей и обращавшие их в своих рабов. Это приняло такие размеры, что около 650 г. [104 г.] царь Вифинии заявил: он не в состоянии доставить требуемые от него войска, так как трудоспособное население в его владениях уведено в рабство откупщиками податей. В источниках сообщается, что на крупный невольничий рынок в Делосе, где малоазийские работорговцы сбывали свой товар италийским спекулянтам, однажды поутру было доставлено до 10000 рабов, которые уже к вечеру были все распроданы. Это свидетельствует о громадном масштабе работорговли и в то же время показывает, что спрос на рабов все еще превышал предложение. Это и неудивительно. Уже при описании римского хозяйства в VI в. [254—155 гг.] мы показали, что оно, как и вообще все крупное хозяйство древности, покоилось на применении рабского труда (I, 798 и сл., 807—808). За какую отрасль ни бралась спекуляция, ее орудием во всех случаях без исключения являлся человек, низведенный законом на степень животного. Ремеслами занимались большей частью рабы, а доход шел хозяину. Подати в низших классах населения регулярно взимались с помощью 60 рабов, принадлежавших компаниям откупщиков податей. Руками рабов разрабатывались рудники, рабы гнали деготь и выполняли разные другие работы. С давнего времени вошло в обыкновение отправлять целые стада невольников на испанские рудники, где управляющие охотно брали их и платили за них высокие цены. Уборка винограда и маслин обычно производилась в Италии крупными землевладельцами не с помощью собственных работников, а сдавалась по договору рабовладельцу. Уход за скотом везде поручался рабам. Мы уже упоминали (I, 790) о вооруженных рабах, которые верхом на лошадях пасли стада на обширных пастбищах в Италии. Такой же метод скотоводческого хозяйства скоро сделался излюбленным средством римских спекулянтов и в провинциях. Так, например, как только была завоевана Далматия (599) [155 г.], римские капиталисты завели там крупное скотоводческое хозяйство по италийскому образцу. Но гораздо худшим злом во всех отношениях являлась собственно плантаторская система хозяйства, т. е. обработка полей целыми с.77 массами рабов. Клейменые раскаленным железом, с кандалами на ногах, эти рабы работали весь день под надзором надсмотрщиков, а на ночь запирались в особых казематах, нередко находившихся под землей. Эта плантаторская система была занесена с Востока в Карфаген (I, 462), карфагеняне же, по-видимому, ввели ее в Сицилии. Возможно, что именно поэтому плантаторское хозяйство развилось здесь раньше и полнее, чем в других римских владениях3. Леонтинское поле, охватывавшее около 30000 югеров пахотной земли и розданное цензорами в качестве государственных земель в аренду, оказалось через несколько десятилетий после Гракхов в руках 84 арендаторов. Следовательно, на каждого приходилось в среднем 360 югеров; за исключением одного леонтинского уроженца все они были иноземцы, в большинстве — римские спекулянты. Из этого видно, с каким рвением римские спекулянты шли здесь по стопам своих предшественников и какие выгодные дела обделывали они с сицилийским скотом и сицилийским хлебом, добытым руками рабов; римские и неримские спекулянты усеяли весь прекрасный остров своими пастбищами и планта