Социально-утопические идеи
и миф о «золотом веке» в древнем Риме

Часть II
РАННИЙ ПРИНЦИПАТ

с.6

ГЛАВА I. «РИМСКИЙ МИР» И «ЗОЛОТОЙ ВЕК»

Неко­то­рые иссле­до­ва­те­ли фено­ме­на уто­пи­че­ско­го созна­ния обра­ща­ют вни­ма­ние на то, что поми­мо «народ­ных» уто­пий и уто­пий, созда­вае­мых мыс­ли­те­ля­ми-оди­ноч­ка­ми, в исто­рии суще­ст­во­ва­ли и так назы­вае­мые «офи­ци­аль­ные уто­пии», исполь­зо­вав­шие попу­ляр­ные соци­аль­но-уто­пи­че­ские иде­а­лы в инте­ре­сах пра­вя­щей эли­ты и воз­во­див­шие эти инте­ре­сы в ранг нацио­наль­ных чая­ний и целей. Соглас­но опре­де­ле­нию Э. Я. Бата­ло­ва, «офи­ци­аль­ная уто­пия» — это «сово­куп­ность соци­аль­но-уто­пи­че­ских идей, лозун­гов, про­ек­тов про­грамм, про­воз­гла­шае­мых офи­ци­аль­ной инстан­ци­ей (в лице государ­ства, пар­тии или како­го-либо инсти­ту­та) в каче­стве нацио­наль­ных иде­а­лов и целей и обыч­но фик­си­ру­е­мых в соот­вет­ст­ву­ю­щих доку­мен­тах, вклю­чая кон­сти­ту­ци­он­ные акты»^[1]. Дан­ные наблюде­ния, сде­лан­ные на осно­ве фак­тов новой и новей­шей исто­рии, зако­но­мер­но вызы­ва­ют вопрос: при­ло­жи­мы ли они к более ран­ним пери­о­дам и нель­зя ли обна­ру­жить важ­ней­шие эле­мен­ты «офи­ци­аль­ной уто­пии», напри­мер, в идео­ло­гии и про­па­ган­де ран­не­го прин­ци­па­та? Ответ на этот вопрос мы попы­та­ем­ся най­ти, про­ана­ли­зи­ро­вав дан­ные тех источ­ни­ков, кото­рые отра­жа­ют не толь­ко офи­ци­аль­ную «само­оцен­ку» прин­ци­па­та^[2], но и те обще­ст­вен­ные иде­а­лы, на кото­рых она осно­вы­ва­лась.

1. «Res pub­li­ca res­ti­tu­ta»

Посколь­ку одной из веч­ных дис­кус­си­он­ных про­блем в иссле­до­ва­ни­ях по эпо­хе Авгу­ста была и оста­ет­ся про­бле­ма соот­но­ше­ния тра­ди­ций и нова­ций, рес­пуб­ли­кан­ских и монар­хи­че­ских инсти­ту­тов, эле­мен­тов «поли­са» и импе­рии, было бы полез­но преж­де все­го обра­тить­ся к тем доку­мен­там эпо­хи, кото­рые непо­сред­ст­вен­но отра­жа­ли име­ю­щие отно­ше­ние к этой теме взгляды само­го осно­ва­те­ля систе­мы с.7 прин­ци­па­та. Неза­дол­го перед сво­ей смер­тью (14 г.) Август напи­сал пере­чень дея­ний, свое­об­раз­ный «крат­кий курс» исто­рии его при­хо­да к вла­сти и бла­го­де­тель­но­го прав­ле­ния, заве­щав выре­зать этот текст на брон­зо­вых дос­ках у вхо­да в Мав­зо­лей (Suet., D. Aug., 101, 4). В после­дую­щих поко­ле­ни­ях, как отме­тил А. Гор­дон, нашлись люди, кото­рые пред­по­чли мате­ри­аль­ную цен­ность брон­зы исто­ри­че­ской цен­но­сти само­го доку­мен­та¹, и о содер­жа­нии «Дея­ний боже­ст­вен­но­го Авгу­ста» мы можем судить теперь по фраг­мен­там латин­ских и гре­че­ских копий, выпол­нен­ных на камне и най­ден­ных на терри­то­рии горо­дов Анки­ры, Антио­хии и Апол­ло­нии². Эту поли­ти­че­скую авто­био­гра­фию Авгу­ста допол­ня­ют дан­ные дру­гих эпи­гра­фи­че­ских, нумиз­ма­ти­че­ских источ­ни­ков и памят­ни­ков искус­ства, а так­же сведе­ния о про­веден­ных Авгу­стом государ­ст­вен­но-про­па­ган­дист­ских меро­при­я­ти­ях.

В пер­вой же гла­ве (R. g. d. A., 1, 1) Август утвер­жда­ет, что он вер­нул сво­бо­ду государ­ству, угне­тен­но­му гос­под­ст­вом кли­ки (име­ют­ся в виду сто­рон­ни­ки Анто­ния, кото­рым было нане­се­но пора­же­ние в апре­ле 43 г. до н. э.). Ни сло­вом не упо­ми­ная ни о про­скрип­ци­ях, ни о кон­фис­ка­ци­ях земель, ни о дру­гих сво­их мало­по­пу­ляр­ных дея­ни­ях, Август настой­чи­во про­во­дит мысль о том, что он все­гда отка­зы­вал­ся от чрез­мер­ной вла­сти и чрез­мер­ных поче­стей: напро­тив, пога­сив граж­дан­ские вой­ны, он в соот­вет­ст­вии с обы­ча­я­ми пред­ков пере­дал государ­ство в рас­по­ря­же­ние сена­та и наро­да и, имея вла­сти не боль­ше сво­их кол­лег по маги­ст­ра­ту­рам, пре­взо­шел всех лишь сво­им авто­ри­те­том, сво­ей auc­to­ri­tas (4, 1; 5, 1—3; 6, 1—2; 20, 1; 21, 3; 24, 2; 34, 1, 3). Таким обра­зом, сам Август на исхо­де жиз­ни стре­мил­ся под­черк­нуть в сво­их «Дея­ни­ях» вер­ность тра­ди­ци­ям и обы­ча­ям пред­ков, а так­же то, что он фак­ти­че­ски вос­ста­но­вил строй отцов, пошат­нув­ший­ся в эпо­ху граж­дан­ских рас­прей. Напом­ним, что имен­но эта идея воз­вра­ще­ния к кано­нам остав­ше­го­ся в про­шлом «иде­аль­но­го Рима», к спра­вед­ли­вым уста­нов­ле­ни­ям пред­ков явля­лась харак­тер­ней­шим эле­мен­том не толь­ко зна­ме­ни­той тео­рии «упад­ка нра­вов», но и все­го рим­ско­го «полис­но­го» мен­та­ли­те­та вре­мен Рес­пуб­ли­ки. Август в извест­ной мере толь­ко про­дол­жа­ет здесь то направ­ле­ние, кото­рое про­сле­жи­ва­лось в сочи­не­ни­ях Като­на Стар­ше­го и Цице­ро­на, Варро­на и Сал­лю­стия. Нель­зя забы­вать, что в древ­ние эпо­хи оправ­да­ни­ем почти всех рефор­ма­тор­ских начи­на­ний было отнюдь не «постро­е­ние ново­го обще­ства», а ско­рее «вос­ста­нов­ле­ние утра­чен­ной спра­вед­ли­во­сти», и уже поэто­му суж­де­ния неко­то­рых совре­мен­ных иссле­до­ва­те­лей о с.8 «поли­ти­че­ском лице­ме­рии» Авгу­ста и его сто­рон­ни­ков³ нуж­да­ют­ся в опре­де­лен­ных коррек­ти­вах.

На исхо­де граж­дан­ских войн и Окта­виан, и мно­гие его про­тив­ни­ки — «рес­пуб­ли­кан­цы» вполне искренне мог­ли стре­мить­ся к одной и той же конеч­ной цели, кото­рая все­гда сто­я­ла перед рим­ски­ми «доб­ро­по­рядоч­ны­ми граж­да­на­ми» — слу­же­ни­ем добить­ся воз­вы­ше­ния и про­цве­та­ния Рима. Неко­то­рая раз­ни­ца заклю­ча­лась лишь в самом пони­ма­нии «обще­ст­вен­ной поль­зы» (что, соб­ст­вен­но, и обо­зна­ча­ло выра­же­ние «res pub­li­ca»), а так­же средств, с помо­щью кото­рых она мог­ла быть достиг­ну­та. «Дея­ния» Авгу­ста, как нам кажет­ся, вполне мож­но поста­вить в один ряд с той эпи­та­фи­ей из гроб­ни­цы Сци­пи­о­нов (CIL, I, 38; VI, 1293), кото­рая цити­ро­ва­лась в пер­вой части кни­ги: над­пись у Мав­зо­лея Авгу­ста была про­ник­ну­та все тем же чув­ст­вом гор­до­сти и удо­вле­тво­ре­ния обще­ст­вен­ной карье­рой, при­нес­шей поль­зу рим­ско­му наро­ду и про­сла­вив­шей государ­ст­вен­но­го мужа вме­сте с его пред­ка­ми. Август высту­па­ет здесь как чуж­дый вла­сто­лю­бию «vir bo­nus», о кото­ром меч­тал Цице­рон, при­чем сам спи­сок его необык­но­вен­ных заслуг перед государ­ст­вом испод­воль под­во­дит чита­те­ля к мыс­ли о том, что ни один из пред­ше­ст­ву­ю­щих рим­ских государ­ст­вен­ных дея­те­лей не сде­лал столь мно­го для обще­ст­вен­ной поль­зы, как этот. Не слу­чай­но и сенат, и всад­ни­че­ское сосло­вие, и весь рим­ский народ назва­ли его Авгу­стом⁴ и отцом оте­че­ства, а в Юли­е­вой курии был постав­лен золо­той щит с над­пи­сью, пояс­ня­ю­щей, что он дан за муже­ство, мило­сер­дие, спра­вед­ли­вость и бла­го­че­стие («…vir­tu­tis cle­men­tiae jus­ti­tiae et pie­ta­tis cau­sa» — R. g. d. A., 34, 2; 35, 1), — т. е. за искон­но рим­ские граж­дан­ские доб­ро­де­те­ли. Август, таким обра­зом, дале­ко пре­взо­шел в сво­их при­знан­ных доб­ро­де­те­лях и заслу­гах всех граж­дан, инте­ре­сы кото­рых он выра­зил не толь­ко как «vir bo­nus», но и как упол­но­мо­чен­ный наро­дом (не слу­чай­но он обла­дал три­бун­ской вла­стью) наи­луч­ший упра­ви­тель, как «op­ti­mus prin­ceps»⁵. Ради вос­ста­нов­ле­ния и сохра­не­ния граж­дан­ско­го мира этот авто­ри­тет­ней­ший граж­да­нин стал как бы наде­лен­ным чрез­вы­чай­ны­ми пол­но­мо­чи­я­ми рес­пуб­ли­кан­ским маги­ст­ра­том, пер­со­ни­фи­ци­ру­ю­щим власть рим­ско­го наро­да, высту­паю­щим за инте­ре­сы это­го наро­да, по его воле и от его име­ни⁶.

Сле­ду­ет заме­тить, что лозунг «вос­ста­нов­лен­ной рес­пуб­ли­ки», встре­чаю­щий­ся в неко­то­рых источ­ни­ках вре­мен Авгу­ста⁷, вряд ли во всех слу­ча­ях под­ра­зу­ме­вал про­стое меха­ни­че­ское вос­про­из­веде­ние, копи­ро­ва­ние тех поряд­ков, с.9 кото­рые были в Риме, ска­жем, до Грак­хов. И хотя офи­ци­оз­ный Вел­лей Патер­кул утвер­ждал, что после окон­ча­ния граж­дан­ских войн была воз­вра­ще­на пер­во­на­чаль­ная и ста­рин­ная фор­ма государ­ства («…pris­ca ilia et an­ti­qua rei pub­li­cae for­ma re­vo­ca­ta» — II, 89), сам Август, по свиде­тель­ству Све­то­ния, после неко­то­рых коле­ба­ний не риск­нул сно­ва дове­рить государ­ство свое­во­лию мно­гих пра­ви­те­лей и в одном из эдик­тов даже отме­тил, что он стал твор­цом луч­ше­го, более проч­но­го государ­ст­вен­но­го устрой­ства (D. Aug., 28, 1—2). Здесь так­же мож­но видеть свое­об­раз­ное вопло­ще­ние про­грам­мы Цице­ро­на: сохра­нив (а отча­сти даже и реста­ври­ро­вав) тра­ди­ци­он­ные эле­мен­ты «сме­шан­ной» рим­ской кон­сти­ту­ции, т. е. эле­мен­ты демо­кра­тии, ари­сто­кра­тии и монар­хии, Август еще более «усо­вер­шен­ст­во­вал» эту кон­сти­ту­цию, в соот­вет­ст­вии с тре­бо­ва­ни­я­ми вре­ме­ни при­дав боль­шее зна­че­ние послед­не­му эле­мен­ту, но сде­лав это не вопре­ки обы­чаю пред­ков, а лишь бла­го­да­ря сво­им заслу­гам и авто­ри­те­ту, бла­го­да­ря auc­to­ri­tas. В этом смыс­ле лозунг «res pub­li­ca res­ti­tu­ta» не содер­жал в себе ниче­го лице­мер­но­го⁸ и встре­чал пол­ное пони­ма­ние тех рим­лян, кото­рые были искренне рады окон­ча­нию бра­то­убий­ст­вен­ных граж­дан­ских войн, уста­нов­ле­нию ста­биль­но­сти и воз­рож­де­нию Авгу­стом мно­гих пат­ри­ар­халь­ных тра­ди­ций и «нра­вов пред­ков», при­шед­ших в забве­ние по вине самих же рим­ских граж­дан.

Вво­ди­мые Авгу­стом нова­ции пред­став­ля­лись, таким обра­зом, лишь логи­че­ским про­дол­же­ни­ем ста­ро­рим­ских тра­ди­ций, их воз­рож­де­ни­ем и одно­вре­мен­но неко­то­рым улуч­ше­ни­ем или раз­ви­ти­ем, но никак не лом­кой и не отме­ной. Живая память об апо­ка­лип­ти­че­ских бед­ст­ви­ях и анар­хии пред­ше­ст­ву­ю­щих деся­ти­ле­тий застав­ля­ла, гово­ря сло­ва­ми Таци­та, пред­по­честь без­опас­ное насто­я­щее испол­нен­но­му опас­но­стя­ми про­шло­му, и Август лег­ко при­влек всех сла­до­стью покоя («…cunctos dul­ce­di­ne otii pel­le­xit» — Ann., I, 2). Воз­вра­ще­ние рим­ским граж­да­нам мира внут­ри и вне государ­ства Август счи­тал одним из глав­ных дости­же­ний сво­ей жиз­ни: не слу­чай­но он с гор­до­стью под­чер­ки­вал, что ворота хра­ма Яну­са Кви­ри­на, закры­вав­ши­е­ся при уста­нов­ле­нии во всем государ­стве рож­ден­но­го победа­ми мира, при нем по поста­нов­ле­нию сена­та запи­ра­лись три­жды, в то вре­мя как от осно­ва­ния горо­да до его появ­ле­ния на свет такое слу­ча­лось толь­ко два­жды (R. g. d. A., 13)⁹. Весь­ма харак­тер­но про­мельк­нув­шее здесь разде­ле­ние всей рим­ской исто­рии как бы на две нерав­ные части: до рож­де­ния прин­цеп­са («pr[ius­quam] nas­ce­rer») и после, когда Август с.10 «уми­ротво­рил» даже те дале­кие и непо­кор­ные наро­ды, до кото­рых преж­де нико­гда не дохо­ди­ло рим­ское вой­ско (Ibid., 3, 2; 26, 1—33). Этот вто­рой пери­од, кото­рый пред­ла­га­ли назы­вать «авгу­стов­ским веком» («sae­cu­lum Augus­tum» — Suet., D. Aug., 100, 3)¹⁰, счи­тал­ся, таким обра­зом, про­дол­же­ни­ем пред­ше­ст­ву­ю­ще­го пери­о­да внеш­ней поли­ти­ки, но дав­шим — и имен­но в этом опять про­яв­лял­ся эле­мент новиз­ны — несрав­нен­но более суще­ст­вен­ные резуль­та­ты, чем преж­ний.

Рим­ские пред­став­ле­ния о мире и пер­со­ни­фи­ци­ро­вав­шей его богине Pax (не являв­шей­ся пол­ным экви­ва­лен­том гре­че­ской боги­ни Eire­ne) были, по мне­нию ряда иссле­до­ва­те­лей, изна­чаль­но свя­за­ны с рим­ским «импе­ри­а­лиз­мом»: если по отно­ше­нию к граж­да­нам «pax» ассо­ции­ро­вал­ся в основ­ном с согла­си­ем, то по отно­ше­нию к ино­зем­цам гла­гол «pa­ca­re» озна­чал «заво­е­вы­вать», «под­чи­нять», гаран­ти­руя после это­го «уми­ротво­ре­ние», т. е. мир­ную жизнь под эгидой гос­под­ства Рима¹¹. Не слу­чай­но один из вождей бри­тан­цев Кал­гак в сво­ей речи про­тив рим­лян гово­рил, что они назы­ва­ют при­но­си­мое ими опу­сто­ше­ние миром (Tac., Agr., 30). Разу­ме­ет­ся, такое пони­ма­ние «мира» опре­де­ля­лось не пато­ло­ги­че­ской агрес­сив­но­стью рим­лян, на кото­рую ука­зы­ва­ли их про­тив­ни­ки, а объ­ек­тив­ны­ми зако­на­ми рабо­вла­дель­че­ской эко­но­ми­ки, еще не исчер­пав­шей воз­мож­но­стей экс­тен­сив­но­го пути раз­ви­тия за счет захва­та все новых и новых земель, мате­ри­аль­ных цен­но­стей и рабов¹². Отсюда — тот непо­сле­до­ва­тель­ный, с совре­мен­ной точ­ки зре­ния, «импер­ский» паци­физм, кото­рый был пря­мым про­дол­же­ни­ем тео­рии рим­ских сто­и­ков о «спра­вед­ли­вой экс­пан­сии» и кото­рый нашел отра­же­ние не толь­ко в «Дея­ни­ях» Авгу­ста, но и в тех офи­ци­оз­ных про­из­веде­ни­ях рим­ской лите­ра­ту­ры, в тех рели­ги­оз­ных куль­тах, о кото­рых еще будет идти речь в сле­дую­щих разде­лах гла­вы. Идея «Авгу­стов­ско­го Мира» была, таким обра­зом, тес­но свя­за­на с иде­ей вос­ста­нов­лен­ной и усо­вер­шен­ст­во­ван­ной рес­пуб­ли­ки, посколь­ку само это воз­рож­ден­ное дер­жав­ное вели­чие Рима ста­ло воз­мож­ным после доб­ро­воль­но­го при­не­се­ния Авгу­сту клят­вы вер­но­сти Ита­ли­ей и запад­ны­ми про­вин­ци­я­ми (R. g. d. A., 25, 2), после наде­ле­ния Авгу­ста «импе­ри­ем», выс­шей воен­ной вла­стью, напра­вив­шей мощь рим­ских леги­о­нов не на внут­рен­ние раздо­ры и само­ис­треб­ле­ние, а на «уми­ротво­ре­ние» непо­кор­ных сосед­них наро­дов¹³.

Бла­го­де­тель­ное рим­ское гос­под­ство, кото­рое в «авгу­стов­ский век» долж­но рас­про­стра­нить­ся на весь круг земель, ста­ло темой и мно­гих памят­ни­ков искус­ства, с.11 исполь­зо­ван­ных офи­ци­аль­ной про­па­ган­дой. Внеш­ний, «импер­ский» аспект идеи «Авгу­стов­ско­го Мира» хоро­шо иллю­ст­ри­ру­ет, напри­мер, хра­ня­ща­я­ся в Вати­кане ста­туя Авгу­ста из Pri­ma Por­ta, пред­став­ля­ю­щая импе­ра­то­ра в виде хариз­ма­ти­че­ско­го вождя, пол­ко­во­д­ца, обра­щаю­ще­го­ся с речью к вой­ску. У ног Авгу­ста — малень­кий амур, веро­ят­но, сим­во­ли­зи­ру­ю­щий при­част­ность наслед­ни­ка Цеза­ря к боже­ст­вен­но­му роду Юли­ев, а изо­бра­же­ния на пан­ци­ре несут в себе харак­те­ри­сти­ку заслуг прин­цеп­са и насту­пив­шей при нем счаст­ли­вой эпо­хи. Фигу­ры в верх­ней части пан­ци­ря ясно сим­во­ли­зи­ру­ют наступ­ле­ние сол­неч­но­го утра для все­го мира: боже­ство неба уби­ра­ет заве­су, и Солн­це выез­жа­ет на сво­ей колес­ни­це, сле­дуя за утрен­ней звездой Вене­рой и утрен­ней зарей Авро­рой. Цен­траль­ная сце­на — воз­вра­ще­ние пар­фя­ни­ном рим­ско­му вои­ну тех воен­ных знач­ков, кото­рые были утра­че­ны в преды­ду­щих вой­нах (ср.: R. g. d. A., 29, 2); жен­ские фигу­ры по обе­им сто­ро­нам оли­це­тво­ря­ют зами­рен­ные Авгу­стом про­вин­ции. Нако­нец, в ниж­ней части пан­ци­ря меж­ду Апол­ло­ном и его сест­рой Диа­ной изо­бра­же­на Мать Зем­ля с дву­мя мла­ден­ца­ми и напол­нен­ным пло­да­ми рогом изоби­лия — сим­во­лом насту­паю­щей эпо­хи бла­го­ден­ст­вия и про­цве­та­ния¹⁴. Эта идея импер­ско­го «Авгу­стов­ско­го Мира» и «золо­то­го века» про­па­ган­ди­ро­ва­лась не толь­ко в скульп­ту­ре (ср. хра­ня­щу­ю­ся в Эрми­та­же ста­тую Авгу­ста из Кум), но и в изо­бра­же­ни­ях на моне­тах, в искус­стве малых форм¹⁵. Доста­точ­но, напри­мер, ука­зать на так назы­вае­мую «Гем­му Авгу­ста», создан­ную рез­чи­ка­ми при­двор­ной мастер­ской Дио­с­ку­рида и хра­ня­щу­ю­ся сей­час в Вен­ском худо­же­ст­вен­но-исто­ри­че­ском музее. Верх­ний уро­вень гем­мы пред­став­ля­ет Авгу­ста сидя­щим на троне вме­сте с боги­ней Ромой; на его голо­ву (рядом с кото­рой поме­щен «счаст­ли­вый» для Авгу­ста знак Козе­ро­га) опус­ка­ет венок жен­щи­на, сим­во­ли­зи­ру­ю­щая, веро­ят­но, ойку­ме­ну; у ног Авгу­ста — орел Юпи­те­ра и все та же Мать Зем­ля с дву­мя мла­ден­ца­ми и рогом изоби­лия; впе­ре­ди — три­ум­фаль­ная колес­ни­ца, управ­ля­е­мая самой Вик­то­ри­ей, и схо­дя­щий с нее три­ум­фа­тор Тибе­рий рядом с Гер­ма­ни­ком. Ниж­ний уро­вень той же гем­мы пред­став­ля­ет реаль­ные ито­ги победо­нос­ных войн: рим­ляне воз­дви­га­ют тро­фей, а раз­гром­лен­ные и повер­жен­ные «вар­ва­ры» гото­вы уни­жен­но про­сить у них поща­ды¹⁶.

Наряду с «внеш­ним», импер­ским аспек­том, «Авгу­стов­ский Мир», как отме­ча­лось, имел и «внут­рен­нее», граж­дан­ское зву­ча­ние, нашед­шее яркое ото­б­ра­же­ние, в част­но­сти, на релье­фах зна­ме­ни­то­го «Алта­ря Мира», выстро­ен­но­го с.12 на Мар­со­вом поле в 13—9 гг. до н. э. На запад­ной сто­роне сте­ны, окру­жаю­щей жерт­вен­ник, был изо­бра­жен Эней — пра­ро­ди­тель рода Юли­ев и Авгу­ста, при­но­ся­щий жерт­вы Пена­там, а так­же сце­ны из жиз­ни осно­ва­те­лей Рима Рому­ла и Рема; на про­доль­ных сте­нах пред­став­ле­на направ­ля­ю­ща­я­ся к алта­рю тор­же­ст­вен­ная про­цес­сия, в кото­рой за Авгу­стом сле­ду­ют чле­ны его семьи, жре­цы и сена­то­ры. Все это, как и мно­гие дру­гие памят­ни­ки искус­ства¹⁷, а так­же изо­бра­же­ния на моне­тах¹⁸, при­зва­ны были иллю­ст­ри­ро­вать нераз­рыв­ность свя­зи Авгу­ста и его совре­мен­ни­ков с вели­ки­ми осно­ва­те­ля­ми государ­ства, их вер­ность «нра­вам пред­ков» и древ­не­рим­ской pie­tas. Осо­бый инте­рес для нас име­ют изо­бра­же­ния лево­го релье­фа на восточ­ной сто­роне сте­ны: в цен­тре это­го релье­фа мы сно­ва видим Зем­лю — Tel­lus — пред­став­лен­ную как моло­дая жен­щи­на (похо­жая, кста­ти, на жену Авгу­ста Ливию¹⁹) с дву­мя мла­ден­ца­ми на руках. У ее ног — вол и ягне­нок, на коле­нях — пло­ды, рядом рас­тут цве­ты и зла­ки, что под­чер­ки­ва­ет общую идею пло­до­ро­дия, мира и изоби­лия. По обе сто­ро­ны рас­по­ло­же­ны две алле­го­ри­че­ские жен­ские фигу­ры — веро­ят­но, Ауры, кото­рые сим­во­ли­зи­ру­ют сухой и влаж­ный (мор­ской) вет­ры, спо­соб­ст­ву­ю­щие про­цве­та­нию Ита­лии. Изо­бра­же­ние боги­ни Ромы на пра­вом релье­фе этой же сте­ны почти не сохра­ни­лось, но его мож­но рекон­струи­ро­вать по сход­но­му изо­бра­же­нию на кар­фа­ген­ском алта­ре, где эта боги­ня пред­став­ле­на сидя­щей на сня­тых доспе­хах, с изо­бра­же­ни­ем кры­ла­той Победы в руках; рядом с ней рас­по­ла­га­лись рог изоби­лия, жезл Мер­ку­рия и зем­ной круг²⁰.

Даже при бег­лом зна­ком­стве с эти­ми зна­ме­ни­ты­ми памят­ни­ка­ми искус­ства, отра­жав­ши­ми в себе офи­ци­аль­ную идео­ло­гию прин­ци­па­та, бро­са­ет­ся в гла­за то, что наряду с иде­ей Рим­ско­го (Авгу­стов­ско­го) Мира все они про­па­ган­ди­ро­ва­ли идею наступ­ле­ния новой счаст­ли­вой эпо­хи, эпо­хи бла­го­ден­ст­вия, при­род­но­го изоби­лия, про­цве­та­ния Ита­лии и все­го под­власт­но­го Риму кру­га земель. Весь­ма харак­тер­на такая деталь: изящ­ный рас­ти­тель­ный орна­мент, укра­шаю­щий сте­ны «Алта­ря Мира», состо­ит из пере­пле­таю­щих­ся побе­гов акан­фа — того само­го «весе­ло­го» акан­фа, кото­рым, соглас­но про­ро­че­ству IV экло­ги Вер­ги­лия, долж­на была чудес­но рас­цве­сти зем­ля при воз­вра­ще­нии «Сатур­но­ва цар­ства» («…ri­den­ti …acan­tho» — Buc., IV, 20)²¹. Связь этих памят­ни­ков с иде­ей насту­паю­ще­го «золо­то­го века» ста­но­вит­ся еще более оче­вид­ной при срав­не­нии обра­за Мате­ри Зем­ли с тем вос­хва­ле­ни­ем Ита­лии — «зем­ли Сатур­на» с.13 (Sa­tur­nia tel­lus), кото­рое было одним из клю­че­вых мест в «Геор­ги­ках» (II, 136—175) Вер­ги­лия. По мне­нию неко­то­рых иссле­до­ва­те­лей, этот образ на «Алта­ре Мира» впи­тал в себя не толь­ко пред­став­ле­ния об Ита­лии как бла­го­сло­вен­ной зем­ле, на кото­рой цар­ст­во­вал Сатурн²², но одно­вре­мен­но и пред­став­ле­ния о богине люб­ви Вене­ре — покро­ви­тель­ни­це мир­ной жиз­ни, от кото­рой через Энея воз­во­ди­ли свой род Юлии²³.

Гово­ря о нова­ци­ях в офи­ци­аль­ной идео­ло­гии прин­ци­па­та, нель­зя не отме­тить появ­ле­ния в ней совер­шен­но нетра­ди­ци­он­но­го для пред­ше­ст­ву­ю­щей рим­ской исто­рии лозун­га о том, что уто­пи­че­ские меч­та­ния вре­мен граж­дан­ских войн теперь бла­го­да­ря Авгу­сту испол­не­ны, что Рим воз­ро­дил­ся для новой, счаст­ли­вой жиз­ни, — одним сло­вом, что в Ита­лию уже воз­вра­ти­лись бла­га «Сатур­но­ва цар­ства». В том, что это­му лозун­гу при­да­ва­лось отнюдь не вто­ро­сте­пен­ное зна­че­ние, убеж­да­ют Секу­ляр­ные игры 17 г. до н. э., пре­вра­щен­ные Авгу­стом из чисто рели­ги­оз­но­го празд­ни­ка в гран­ди­оз­ное обще­го­судар­ст­вен­ное поли­ти­ко-про­па­ган­дист­ское дей­ст­вие. Если рас­смат­ри­вать эти игры в инте­ре­су­ю­щем нас здесь аспек­те, сле­ду­ет отме­тить, что глав­ное их пред­на­зна­че­ние Август видел в том, чтобы еще раз под­черк­нуть новое каче­ство насту­пив­шей при нем счаст­ли­вой эпо­хи, отли­чаю­щей­ся, как день от ночи, от мрач­ной эпо­хи граж­дан­ских войн. Пред­ше­ст­ву­ю­щее поко­ле­ние рим­лян сво­ей кро­вью смы­ло нало­жен­ное на него про­кля­тие за грех бра­то­убий­ства, и новым поко­ле­ни­ям воз­рож­ден­но­го Рима пред­сто­ит насла­дить­ся теперь бла­го­ден­ст­ви­ем «Сатур­но­ва цар­ства»