Социально-утопические идеи
и миф о «золотом веке» в древнем Риме
Часть II
РАННИЙ ПРИНЦИПАТ
2. Официозная литература
В данном разделе основным предметом исследования станут литературные произведения, содержание которых не было непосредственно «продиктовано» правительством, но которые в конечном счете все же развивались в одном и том же с правительственной пропагандой русле. Необходимо сразу отметить, что степень искренности различных авторов можно оценивать по-разному; не одинаковым было и их отношение к существующим порядкам. Иногда, как мы убедимся, у одних и тех же авторов на смену официозным настроениям приходили настроения оппозиционные, иногда — наоборот. Для нас здесь, как и в других разделах, важна не детальная «каталогизация» всех имеющихся материалов, а выявление наиболее характерных тенденций, знание которых позволит лучше представить ситуацию в целом. Учитывая это, мы и попытаемся проследить теперь основные тенденции развития социально-утопических идей и мифа о «золотом веке» в официозной литературе раннего принципата.
В «Институциях» Юстиниана (II, 3) встречается довольно распространенное суждение о том, что когда говорят «поэт» без указания имени, то у греков подразумевается Гомер, у римлян же — Вергилий. Действительно, подобно тому как Цицерон создал «римские эквиваленты» платоновским диалогам о государстве и законах, так Вергилий, приравниваясь к Гомеру, создал похожий, но творчески переработанный римский вариант национального эпоса, связавший воедино Троянскую войну, основание и всю последующую историю Рима. Изложив «каноническую» версию «римского мифа», отразив в ней важнейшие черты римского общественного сознания, Вергилий на долгие годы стал самым популярным, читаемым и почитаемым поэтом Рима, сочинения которого многократно использовались не только для обучения детей и для подражания, но даже для гадания1. Данное обстоятельство важно для нас тем, что именно Вергилий сумел найти наиболее удачное выражение идеи о наступающем при Августе новом «золотом веке», и именно в его «Энеиде», судя по всему, и появилось впервые выражение «золотой век»2.
Прежде чем остановиться подробнее на концепции «Энеиды», необходимо напомнить, что Вергилий и прежде с.21 обращался к теме желанного «Сатурнова царства». В 40 г. до н. э., выступая в «Буколиках» еще не в роли «римского Гомера», а в роли «римского Феокрита», он рискнул предсказать возобновление «великого ряда поколений» и грядущую смену «железного» рода «золотым». Став затем «римским Гесиодом», он начинает развивать во второй книге «Георгик» римско-италийскую версию мифа о «Сатурновом царстве», изображая современных ему италийских крестьян наследниками той блаженной жизни, которая установилась в Италии при Сатурне. Следующие две книги «Георгик», написанные после Акция и содержащие советы по скотоводству и пчеловодству, обычно не привлекают внимание историков утопических идей. Между тем, внимательное их прочтение во многом позволяет понять, как формировалась концепция «Энеиды», на основе каких идей и представлений возникло то «искренне-официозное» отношение к Августу, которое было характерно не только для Вергилия, но и для многих его современников.
Уже в III книге «Георгик» Вергилий обещает Меценату в будущем воспеть великие деяния наследника Цезаря и, в частности, его победы на Востоке (III, 8—
В этой «пчелиной утопии» использованы весьма разнообразные мифологические и философские сюжеты и мотивы, уже встречавшиеся прежде в античной традиции. Собираемый пчелами мед ассоциировался с божественным нектаром и райским изобилием4, а сами пчелы считались символами плодородия, трудолюбия, порядка, мудрости, невинности и бессмертия5. Тенденция к идеализации различных живых существ (английские ученые
Свое обещание написать исторический эпос об Августе Вергилий выполнил лишь частично: на первое место в «Энеиде» вышел не Август, а его далекий прародитель Эней, да и само произведение осталось не до конца завершенным, причем сам поэт накануне смерти (21 сентября 19 г. до н. э.) намеревался его уничтожить. Возможно, именно благодаря этому произвольному отклонению от официального заказа, благодаря творческой разработке сюжетов, волновавших поэта на протяжении всей его жизни, с.23 «Энеида» стала поистине новаторским произведением, сочетавшим в себе изложение «римского мифа» с описанием уже не одного, а двух «золотых веков» в истории Италии.
Первый из этих «золотых веков», связанный с появлением Сатурна в Лации (Aen., VIII, 314 sqq.; VI, 203 sq.), отнюдь не был той эпохой первобытного «райского» благоденствия, о которой повествовала традиционная версия мифа. Делая окончательный переход к эвгемеризированной римско-италийской версии, Вергилий изображает Сатурна, бежавшего от Юпитера в Италию, как царя-цивилизатора, привившего местным дикарям навыки культурной и мирной жизни, соединившего их в единый народ, давшего им законы8. Таким образом, «Сатурново царство» представлено как вторая, а не первая стадия развития общества, и «золотым веком» считается не первобытность, а ранняя стадия развития цивилизации, та самая «простая жизнь», которую восхваляли многие римские поэты, начиная с Лукреция и кончая, например, Тибуллом9. Отразив широко распространившийся философско-скептический взгляд на первобытное «благоденствие» как на дикое, звероподобное существование, Вергилий опирался, видимо, и на посидониевскую концепцию о царствовании справедливых мудрецов (ap. Sen., Ep., 90), и на легенды о «цивилизаторской» миссии некоторых божеств, научивших людей земледелию, искусствам, мирной и справедливой жизни10. Таким образом, главную заслугу Сатурна Вергилий видит теперь в том, что этот царь вывел общество из состояния дикости и хаоса к состоянию культуры и порядка. Выполнив эту миссию, Сатурн стал как бы далеким ориентиром, прообразом многих других присутствующих в поэме правителей-«цивилизаторов», которым после смерти суждено вознестись на небо (ср.: Aen., VI, 756 sqq.). Предопределенная свыше миссия Энея — героя «Энеиды», живущего в худшем, т. е. «железном» веке (VIII, 326), тоже заключается в том, чтобы, отказавшись от личных страстей и желаний, послужить главному своему предназначению — давать законы и возводить стены (I, 264), положить начало роду Юлиев (I, 267; VI, 758), чтобы в конечном итоге создать основу для будущего процветания Рима. Эта провиденциальная миссия через многие поколения римлян связывает Энея и его отдаленного потомка Августа, причем если Энею надлежало обжить совместно с прибывшими троянцами и местным населением блаженную «Сатурнову землю», то Августу, как говорится в пророчестве Анхиза, предстояло «основать» новый «золотой век» на тех же полях Лация, где некогда с.24 царствовал Сатурн («…aurea condet / saecula qui rursus Latio regnata per arva / Saturno quondam…» — VI, 792—
Дело в том, что «золотой век» Августа уже не есть простое повторение или возвращение древнего «Сатурнова царства», это реализация гармонии «золотого века» на гораздо более высокой стадии, результат всего предшествующего исторического развития. Сам Юпитер предсказывает, что после вознесения Цезаря на небеса прекратятся раздоры, смягчится суровый век, людям дадут законы почтенная Верность и Веста вместе с Ромулом Квирином и его братом Ремом (I, 291—
Впрочем, этот внутренний мир в государстве приобретает уже знакомую нам имперскую окраску: он будет сопровождаться победоносными внешними войнами. Власть Рима не будет иметь пределов, поскольку Август распространит ее на весь круг земель, осуществив таким образом главное предназначение «богоизбранных» римлян — править народами, налагать условия мира, оберегать покорившихся и усмирять (для их же собственного блага) заносчивых, «гордых» (VI, 851—
Концепция «Энеиды» логично подвела итог многолетним попыткам Вергилия актуализировать миф о «Сатурновом царстве», максимально приспособить его для выражения социально-утопических чаяний. В поэме были как бы синтезированы все те новшества, которые появились в предшествующих произведениях: это и идея грядущего возвращения «Сатурнова царства», впервые провозглашенная в IV эклоге, и уже намечавшаяся в «Георгиках» национально-патриотическая версия о правлении Сатурна в Италии. Отказавшись от традиционной «примитивистской» версии мифа, идеализирующей «райское» первобытное состояние, Вергилий дает новую, «прогрессистскую» интерпретацию, позволяющую прямо сопоставить двух правителей-цивилизаторов — Сатурна и Августа, каждому из которых предназначено принести с собой блага «золотого века» в Италию. Впервые появляющийся при этом термин «золотой век» («aurea saecula» — Aen., VI, 792 sq.; VIII, 324 sq.), обозначающий эпоху высшего благоденствия, позволяет значительно расширить спектр произвольных интерпретаций мифа, «оболочку» которого многие последующие авторы наполняли самым различным социально-утопическим содержанием. Эти новые, расширенные интерпретации позволили вскоре окончательно преодолеть прежнюю, идущую от Гесиода, «родовую» версию мифа, перенести понятия типа «жизнь при Кроносе» и «Сатурново царство» из сферы мифологических сказаний о некоем «золотом роде» в сферы конкретной истории и политики.
Пожалуй, ближайшим к Вергилию по значению своего вклада в идеализацию принципата Августа стал Гораций, как бы продолживший диалог с Вергилием, начавшийся еще в период написания IV эклоги и XVI эпода. Перейдя из лагеря противников в сторонники Октавиана, Гораций вместе с тем выражает свое, отличное от вергилиевского, отношение к идее возвратившегося «золотого века». Весьма характерна, например, такая его фраза: лучше Августа боги никого не дали бы римлянам, если бы даже времена и вернулись к «старинному золоту» («quamvis redeant in aurum / tempora priscum» — Carm., IV, 2, 39—
Этот намечающийся уже у «певцов принципата» Вергилия и Горация разрыв между «личными» и «общегосударственными» идеалами начинает стремительно углубляться в произведениях более поздних авторов, которые не испытывали на себе невзгоды гражданских войн, для которых принципат стал «прозой жизни», неизбежной данностью. Такая тенденция хорошо прослеживается уже на закате правления Августа: политика меценатства помогает ему, как и прежде, получать восхвалительные стихи от талантливых поэтов, но в этих восхвалениях остается все меньше и меньше искренних чувств, вытесняемых расчетливым стремлением превзойти предшественника в лести, максимально использовать риторические возможности предложенной темы. При этом воспевателям нередко изменяет чувство меры, а их напыщенные рассуждения начинают граничить с нелепостью. Не в этом ли заключается значительная доля ответа на дискуссионный вопрос о том, содержат или не содержат насмешку над Августом те места в произведениях Овидия, где он до небес превозносит принцепса? История знает немало примеров, когда в глазах потомков, освободившихся от прежних кумиров, приобретали пародийный смысл те вполне «серьезные» официозные произведения, которые создавались для укрепления культа, для возвеличивания правителя. Поэтому концепция Свена Лундстрема, повсюду обнаруживающего у Овидия скрытый сарказм и «ожесточенную атаку» против Августа15, с.27 заслуживает, на наш взгляд, гораздо меньшей поддержки, чем мнение многих исследователей о том, что эти «прославительные клише», если они и содержали иногда иронию, все же вполне соответствовали духу времени и должны были служить как бы формальными свидетельствами лояльности поэта16.
По содержанию благ наступающего при Августе счастливого века («felicia saecula» — Trist., I, 2, 103; ср.: Fast., I, 63—
Сходные тенденции параллельно развивались не только в поэзии, но и, например, в историописаниях. Так, у Тита Ливия, родившегося в 59 г. до н. э., еще сохранялась благоговейная память о республиканских порядках, хотя в целом его труд, служивший обоснованию «римского мифа», нисколько не противоречил реставраторским лозунгам Августа, а сам принцепс, возможно, в какой-то мере даже с.28 послужил прообразом первых царей-основателей, Ромула и Нумы (Liv., I, 4, 1 sqq.; I, 18, 1 sqq.)18. Иные акценты обнаруживаются у представителя следующего поколения римских историков — Веллея Патеркула (родился около 20 г. до н. э.). Восхваляя членов императорской семьи, бывший начальник конницы к месту и не к месту стремится засвидетельствовать свои верноподданнические чувства, свое убеждение в том, что императоры посланы самой Фортуной римскому народу ради спасения Рима и всего мира (Vell. Pat., I, 60, 1 sq.; II, 85, 1; 89, 1—
Весьма показательно, что многие исследователи, защищающие Веллея от слишком резких обвинений в подобострастии и раболепии, указывают на то, что историк в этом отношении был даже сдержаннее таких его современников, как, скажем, Германик или Валерий Максим, и что в целом «раболепие — это черта, характеризующая не личность Веллея, а его время»19. Действительно, угодничество и лесть уже при Тиберии были распространены настолько, что пронизывали почти все выступления в сенате, и даже сам восхваляемый император, покидая курию, имел обыкновение по-гречески восклицать: «О люди, созданные для рабства» (Tac., Ann., III, 65). Не только в сенате, но и на играх, состязаниях, зрелищах деяния имп