Перевод с англ. О. В. Любимовой.
VIII. Место Цезаря в римской литературе и культуре
с.192 После того, как школьники и студенты, изучающие латинский язык, усвоят основы грамматики, синтаксиса и строения предложений в достаточной мере, чтобы их можно было подпустить к подлинным пассажам латинской прозы, они неизменно сталкиваются с параграфом из сочинений Цезаря, чаще всего из его de Bello Gallico («Галльская война»); или, во всяком случае, так обычно происходило до недавнего времени. На то имеются важные причины, как мы увидим далее, но в результате Цезарь вовсе не становится излюбленным автором даже у тех, кому нравится читать латинскую литературу. Попытки начинающих латинистов уяснить смысл сжатой прозы Цезаря слишком часто вызывают у них неприязнь к автору, который на самом деле является самым лёгким для чтения и увлекательным из латинских прозаиков. Конечно, именно вследствие этой лёгкости для чтения Цезаря так любят предлагать начинающим. К несчастью, эта репутация автора, подходящего для новичков часто затеняет то огромное влияние, которое Цезарь оказал на развитие стиля латинской прозы, — возможно, уступающее лишь влиянию Цицерона. Время, в которое жил Цезарь, было отмечено не только горячими спорами по поводу политических и социальных проблем; кроме того вёлся — менее насильственными методами, но вряд ли менее страстно — спор о латинском языке, о том, как следует на нём говорить и писать, и Цезарь был одним из участников этого спора.
Основы латинской прозы, по крайней мере, в литературном смысле, заложил Катон Старший в первой половине II в. Возможно, какие-то немногочисленные остатки латинской прозы, предшествовавшей Катону Старшему, сохранились до I в. Во всяком случае, Цицерон утверждал, что в его дни ещё можно было прочитать знаменитую речь Аппия Клавдия Цека против заключения мира с эпирским царём Пирром, произнесённую в сенате в 278 г.1 Но многочисленные речи Катона и прежде всего, пожалуй, его исторический труд «Начала» (первое крупное историческое сочинение, написанное в прозе на латинском языке), как и его сохранившееся сочинение «О сельском хозяйстве», представляют собой первые случаи использования латинской прозы для создания литературной композиции и выразительности. В конце II и начале I вв. примеру Катона последовал ряд других историков и писателей, но от их сочинений до нас дошли лишь скудные фрагменты, и ничто из сохранившихся о них сведений не указывает на то, что их утрата очень прискорбна с литературной точки зрения, как бы мы ни сожалели о ней как историки.
с.193 В середине I в. эллинистические греческие литературные модели и споры начали оказывать влияние на латинскую литературную деятельность, что привело к соперничеству нескольких теорий сочинения прозы и появлению нескольких великих классиков латинской прозаической литературы. С точки зрения людей, живших в середине I в., сочинения и стиль Катона были строгими, архаичными и чрезвычайно простыми. Некоторые, как мы увидим, считали эти качества достоинствами. Но эллинистический прозаический стиль, который назывался «азианским», поскольку возник в греческих городах Малой Азии, и отличался многословием и очень цветистой, порой театральной лексикой и оборотами, приобретал популярность, и его очень успешно использовал первый оратор
Наиболее значительным автором и стилистом латинского языка в это время, а возможно, и во все времена, был Цицерон, и он же стал одним из первых и самых влиятельных критиков «азианского» прозаического стиля. Его теории относительно латинского стиля и латинского языка подробно обоснованы в нескольких сохранившихся сочинениях о различных аспектах стиля и о необходимых качествах хорошего оратора2. Те, кто, подобно Цицерону, возражали против «азианского» стиля, черпали вдохновение в классическом греческом прозаическом стиле аттических ораторов конца V и IV вв., прежде всего Исократа, Лисия и Демосфена, но в ряде случаев восхищались также речами у Фукидида и подражали им. Цицерон, как известно, взял за образец Демосфена и достиг непревзойдённого успеха как оратор и писатель благодаря прозаическому стилю, который стремился к большей чистоте и ясности, чем азианский, и избегал его манерности. Но плавной ритмичной прозой Цицерона, его длинными фразами с тщательно сочленёнными подчинёнными предложениями, которые, казалось, неумолимо вели к желательным для него выводам, гораздо проще было восхищаться, чем подражать ей.
После Цицерона или наряду с ним — отчасти, несомненно, благодаря обучению у одних и тех же учителей, Антония Гнифона и Аполлония Молона, — Цезарь был одним из тех, кто выступал за чистый, естественный «аттический» стиль латинского языка, прежде всего в латинском красноречии, но также и во всех остальных латинских сочинениях, как в прозе, так и в поэзии. Как сторонник более чистого и простого стиля в латинском языке, Цезарь стал считаться одним из лучших латинских ораторов, — по оценке некоторых, он уступал лишь самому Цицерону, — одним из самых чистых и лучших сочинителей латинской прозы в своих исторических записках и специалистом по латинскому языку вообще.
Мы видели, что как оратор Цезарь приобрёл известность благодаря нескольким судебным речам в
Сообщается, что в основу своего стиля Цезарь изначально положил стиль знаменитого оратора предыдущего поколения, кузена своего отца Гая Юлия Цезаря Страбона3. Характерно, что Цезарь решил подражать именно родственнику и члену того же рода. Страбон славился чистотой своего латинского языка, но прежде всего — искусным использованием остроумия для достижения цели. Цезарь тоже использовал шутку как риторический приём, хотя в этом он не сравнится с Цицероном, царём латинского остроумия, но больше сосредоточивался на чистоте и ясности. Он говорил и писал в таком стиле, который был сразу понятен любому слушателю и (или) читателю и отличался тщательно выбранными словами, точно и безошибочно выражающими его мысль, искусно построенными и сравнительно короткими предложениями, за которыми так легко следить, и постоянным акцентом на ясности и точной передаче смысла. Он избегал всякой манерности и стремился достичь изящества при помощи сжатости и понятности, — изящества, заключённого в простоте и прозрачности. Хотя известно, что, произнося речи, он использовал страстные жесты и модуляции голоса, его выражения редко бывали страстными. Он предпочитал представлять рациональную и тщательно построенную аргументацию, убеждающую своей логичностью, а не пытаться повлиять на эмоции. Однако он превосходно умел манипулировать деталями дела так, чтобы его аргументация казалась разумной и убедительной, даже когда в действительности он был крайне пристрастен. Всё это отчасти известно из комментариев критиков прозаического стиля, таких, как Цицерон и Квинтилиан, но в основном благодаря тому, что сохранились его исторические записки и вариант его речи о катилинариях, изложенный Саллюстием4.
Сегодня не вызывает сомнений, что Саллюстий не сохранил истинных выражений Цезаря в той речи, которую приписывает Цезарю в своём историческом сочинении. Саллюстий тоже был своего рода «аттицистом», но его стилистические принципы в ряде важных пунктов отличались от принципов Цезаря, а стиль его прозы заметно отличался: он восхищался Фукидидом и подражал его довольно сбивчивому, обрывистому и часто очень изощрённому стилю. Но многое указывает на то, что Цезарь у Саллюстия приводит те же основные доводы, который приводил реальный Цезарь, и в целом в тех же выражениях. То есть, известно, что Цезарь в самом деле решительно возражал против смертного приговора и выступал за тюремное заключение; известно, что он отстаивал своё мнение спокойно и рационально, признавал, что заговорщики виновны, но, ссылаясь на общественное благо и закон, доказывал, что политически неверно под влиянием минутных страстей совершать непоправимые действия, создающие прецедент. А из сохранившихся исторических записок Цезаря известен его прозаический стиль, поэтому довольно просто представить себе, как он на самом деле защищал свою точку зрения в этой с.195 знаменитой речи. Он был хладнокровен и рационален, он стремился убеждать, взывая к логике, а не эмоциям, он соглашался с тем, что бесполезно было оспаривать, он переводил помыслы сенаторов от гнева и партийных страстей к соображениям законности, прецедента и возможных будущих последствий сурового и поспешного решения. Поскольку мы часто видим, как Цезарь говорит или пишет в этом же стиле в других решающих дебатах — например, во время консульства и в течение последних месяцев перед началом гражданской войны, — есть основания считать, что это было весьма характерно для Цезаря и именно так он предпочитал спорить и отстаивать своё мнение. Действительно, Цезарь высказался так убедительно и представил известные факты в таком свете, что сенаторы старшего ранга, которые прежде твёрдо выступали за смертный приговор, поддались его влиянию, пока не вмешался Катон. Стиль Катона явно очень отличался: вместо спокойной и рассудительной аргументации он прибегал ко страстности и горячности, и в тот день страстность и горячность победили.
Однако если говорить о деталях стиля, то идеи и вклад Цезаря не ограничиваются примером его (ныне утраченных) речей и записок: он написал техническое сочинение с изложением своих идей под названием De analogia («О выборе слов»), посвящённое Цицерону. К сожалению, это сочинение утрачено, но известно, что в нём провозглашался важнейший стилистический принцип, лежавший в основе всей прозы Цезаря. Он настаивал на употреблении слов, использовавшихся в обычной, повседневной речи, и на отказе от старомодных или необычных слов: «Как моряк избегает рифов, так же следует избегать редких и устаревших слов»5. Это означало, что превыше всего Цезарь ценил ясность. Для него функция речи и письма состояла в том, чтобы информировать и убеждать, а достигалось это путём сочинения прозаических текстов, которые прежде всего были понятными.
Примечательная особенность Цезаря как писателя состоит в том, что он ограничивал собственный лексикон, стремился к простоте синтаксиса и чистоте грамматики и таким образом достигал своей главной цели — быть легко понятным, не принося в жертву изящество.
Следование таким принципам очень легко могло сделать прозу Цезаря сухой и (или) повторяющейся. Например, Марк Брут, в конце концов ставший убийцей Цезаря, принял очень похожие стилистические принципы чистоты и ясности, однако Цицерон, признавая эти достоинства стиля Брута, критиковал его за излишнюю сухость, скучность и особенно бесстрастность6. Никто никогда не обвинял в подобных слабостях Цезаря. Напротив, Цицерон признавал Цезаря самым красноречивым и убедительным оратором и писателем после себя самого, а Квинтилиан отмечал, что никто не мог сравниться с Цицероном, кроме, возможно, Цезаря, если бы Цезарь посвятил себя литературным занятиям, а не военным свершениям7. Кроме Брута, стилистические принципы Цезаря принимал ряд других известных молодых ораторов. В следующем после Цицерона и Цезаря поколении лучшими считались Лициний Кальв и Курион-младший, и оба они, по-видимому, были согласны с акцентом Цезаря на ясности и прозрачности. Конечно, так обстояло дело не со всеми молодыми писателями. Самым успешным из младших современников с.196 Цицерона и Цезаря был Саллюстий, чьи короткие исторические сочинения о Югурте и Катилине до сих пор считаются литературной классикой. Но хотя Саллюстий присоединился к осуждению манерности азианского стиля, он восхищался римскими писателями «старого стиля» и искал вдохновения, в частности, в трудах Катона Старшего, явно наслаждаясь употреблением устаревших слов и орфографии и обрывистым синтаксисом, производившим архаичное впечатление8.
По большому счёту, конечно, судить о Цезаре как о писателе можно и нужно не по его утраченным сочинениям, таким, как речи или техническое сочинение о выборе слов. И не по печально известному трактату «Антикатон» (также утраченному), который он написал в свою диктатуру, безуспешно попытавшись подавить нарождающийся культ Катона как «республиканского» героя и мученика, порождённый мемуарами Цицерона и Брута о Катоне. И, наконец, не по его письмам, многие книги которых были доступны Светонию, однако лишь несколько из них сохранилось среди писем Цицерона9. О нём следует судить по его сохранившимся запискам о его войнах: «Галльская война» о его военных действиях в должности наместника Галлии и «Гражданская война» о его кампаниях в гражданской войне до смерти Помпея и прибытия в Александрию. Когда Цезарь писал свои записки, исторические комментарии не были новым литературным жанром. Если ограничиться только римскими авторами, то Публий Рутилий Руф, консул 105 г., написал воспоминания о своём времени и деяниях, которые, вероятно, по сути представляли собой комментарии в цезарианском смысле слова, и диктатор Сулла также сочинил воспоминания, оправдывающие его действия, которые Плутарх использовал в своём жизнеописании Суллы. Цицерон сообщает, что Лукулл написал мемуары о своих деяниях на греческом языке, намеренно (по его словам) включив некоторые «варваризмы», чтобы не казаться слишком знакомым с греческим стилем и культурой. И сам Цицерон сочинил несколько историй своего консульства на греческом и латинском языке10, в прозе и в стихах, и его долго высмеивали за неудачную аллитерацию в первой строке его поэтического труда: O, fortunatam natam me consule Romam — «О счастливый Рим, рождённый в моё консульство». Обычным свойством таких воспоминаний или записок было то, что они выражали явно партийную точку зрения и служили для самооправдания; считалось, что они дают материал для историка или собственно биографа, задача которого состояла в том, чтобы проанализировать их наряду с другими источниками и установить «истину». Ни одни из предшествующих воспоминаний не сохранились и, учитывая, что среди них были и сочинения Цицерона, это не может объясняться только стилистическими соображениями. По-видимому, эти мемуары действительно были включены в исторические сочинения, выглядевшие более фактографическими, или, по крайней мере, лучше отражавшие исторический контекст (прежде всего, в историю Ливия), поэтому их стали мало читать и переписывать.
С записками Цезаря этого не случилось, и причина состоит в том, что с самого начала они считались так хорошо написанными и казались такими точными, полными, убедительными, что их вовсе не считали просто материалом, который будет обработан историками и включён в более значимое повествование, но воспринимали как самостоятельные исторические сочинения, весьма качественные и интересные. По знаменитому выражению Цицерона, «его [Цезаря] целью было снабдить тех, кто захочет написать историю, готовым материалом для обработки; но разве что глупцы с.197 обрадуются случаю приложить к написанному им свои щипцы для завивки, люди же здравомыслящие никогда не возьмутся за перо после него»[1]. Или, как писал Авл Гирций, «Они были изданы с целью сообщить будущим историкам достаточные сведения о столь важных деяниях; но они встретили такое единодушное одобрение, что, можно сказать, у историков предвосхищён материал для работы, а не сообщён им»[2]11.
Одним из предметов обсуждения у современных исследователей стал вопрос о том, когда Цезарь написал и (или) опубликовал свои комментарии. Записки о галльской войне структурированы год за годом, каждая античная «книга» (то есть, папирусный свиток) включает один год войны: то есть, в книге I описаны военные действия 58 г., в книге II — 57 г. и так далее до VII книги, которая включает операции 52 г. Это явно повышает вероятность того, что каждая книга была написана отдельно, по завершении кампании данного года, и сразу опубликована, что позволяло непрерывно информировать римский народ о свершениях Цезаря. С другой стороны, вполне возможно, что весь рассказ о галльской войне был написан и опубликован единовременно, по окончании великого восстания Верцингеторига, в 51 или 50 г., когда цель сочинения и публикации состояла в том, чтобы обеспечить пропагандистскую поддержку для стремления Цезаря быть признанным одним из ведущих государственных деятелей Рима и получить разрешение заочно добиваться консульства на 48 г., сохраняя за собой наместничество в Галлии до начала второго консульства. В пользу первой концепции говорит непосредственность изложения Цезаря, не предполагающая длительного временного интервала после описываемых событий; отсутствие в первых частях рассказа сколько-нибудь заметного предсказания тем и проблем, возникших в последующие годы; и явная осведомлённость жителей Рима о том, что и как Цезарь делает в Галлии. В пользу второй концепции свидетельствуют некоторые длинные пассажи, содержащие обобщённые сведения об окружающем мире, — например, о галльских и германских обычаях в VI книге, — и отсутствие рассказа о 51 и 50 гг., хотя именно в эти годы у Цезаря было сравнительно много свободного времени для литературной деятельности, если повествования о предыдущих годах уже были написаны и опубликованы. В целом, скорее всего, верна средняя позиция, которая приобрела широкое признание12.
Основа повествования каждой книги, вероятно, писалась в конце каждого года в форме содержательного донесения сенату, в котором были изложены операции и свершения этого года. Таким образом, на основании этих ежегодных донесений сенат, например, принял решение о государственных молебствиях в честь побед Цезаря в 57, 55 и 52 гг., и из них население Рима в целом получало сведения о деяниях и достижениях Цезаря. Однако, вероятно, именно в 51 и 50 гг. Цезарь собрал эти ежегодные донесения в одну работу, расширил повествование, добавил описательный материал и опубликовал всю работу как единую книгу, предназначенную для демонстрации его исключительных и важных свершений и обоснования того, что он заслуживает особого отношения и вправе сохранить свои полномочия и добиваться второго консульства.
с.198 С «Гражданской войной» дело несколько яснее. Цезарь написал три «книги», охватывающие события от решения начать войну в 49 г. до прибытия в Александрию после смерти Помпея в конце 48 г., и вся эта работа, вероятно, была сочинена и опубликована в конце 47 г. и (или) в начале 46 г. в качестве пропаганды, нацеленной на укрепление его положения правителя Рима в период перед военными действиями при Тапсе против сопротивляющихся оптиматов и царя Юбы. В I книге описаны операции Цезаря в Италии и Испании в 49 г., во II книге рассказывается о кампаниях подчинённых Цезаря — Децима Брута и Требония в Массилии и Куриона в Африке, между которыми вставлено повествование о последних операциях в Испании. Наконец, в III книге сообщается о кампании Цезаря против самого Помпея в 48 г., завершившейся поражением Помпея, его бегством и смертью в Александрии и прибытием туда Цезаря, который принимает останки Помпея и начинает переговоры с его убийцами. Оба комментария Цезарь оставил неоконченными, отчасти, возможно, просто из-за огромного множества дел, которыми он постоянно должен был заниматься, но и, несомненно, потому что он чувствовал, что в обоих случаях написал достаточно для достижения поставленной цели. Однако уже в античности эту незавершённость чувствовали.
Как мы уже видели, друг Цезаря Авл Гирций написал восьмую и последнюю книгу «Галльской войны» о событиях 51 и 50 гг., соединив окончание рассказа самого Цезаря о галльской войне с началом его комментариев о гражданской войне. Во введении Гирций говорит, что взялся за это дело по настоянию другого друга Цезаря, а именно Бальба, после смерти Цезаря. Он добавляет, что закончил «Гражданскую войну» Цезаря до смерти Цезаря. Считается, что дополнение к «Гражданской войне» Цезаря, которое обычно называется «Александрийской войной», хотя в нём повествуется не только об александрийской кампании, но и о событиях в Малой Азии, Иллирии, Испании и снова в Азии до возвращения Цезаря в Италию в конце 47 г., может быть дополнением Гирция в незавершённой форме. Сохранившиеся рассказы о кампаниях Цезаря в Африке в 46 г. и снова в Испании в 45 г., были написаны анонимными авторами, не наделёнными ни литературным талантом, ни проницательностью, — особенно рассказ об Испанской войне, — с явной целью завершить историю войн Цезаря. Поскольку потребность в этом ощущалась, пожалуй, можно предположить, что на самом деле Гирций не довёл повествование о кампаниях Цезаря до самой его смерти, как он говорит, но лишь собирался это сделать.
Одна из особенностей записок Цезаря, чаще всего вызывающая восхищение, — это их кажущаяся нейтральность и объективность. Известно, что отчасти Цезарь добился такого результата за счёт того, что неукоснительно говорил о себе в третьем лице, всегда как о «Цезаре», но не как о «себе». Возможно, эту идею Цезарь позаимствовал из знаменитого «Анабасиса» Ксенофонта — рассказа о его путешествии с 10 тыс. греков во внутреннюю часть Персидской империи к армии Кира Младшего, вознамерившегося захватить власть, и их опасном возвращении назад. Ксенофонт всегда упоминает о себе в третьем лице, чтобы создать впечатление объективности, но он пошёл даже дальше и опубликовал свои воспоминания под с.199 псевдонимом. Цезарь никогда не скрывал, что сам написал «Записки», однако они всё равно сохраняют видимость беспристрастности. Это объясняется не только использованием третьего лица применительно к самому себе, но и простым и ясным стилем и спокойной рациональностью его рассказа. Кроме того, он часто отдаёт должное достоинствам и способностям своих противников — галлов, бельгов и германцев и их вождей, таких, как Ариовист, Верцингеториг, Коммий, Амбиориг, — а также талантам и успехам своих подчинённых. Хотя первый заместитель Цезаря Тит Лабиен чувствовал, что Цезарь его недооценивает, и утверждал, что заслуживает куда большей хвалы за свои победы в Галлии, чем та, что воздал ему Цезарь, у любого читателя записок Цезаря о Галльской войне неизбежно сложится впечатление, что Лабиен был выдающимся полководцем и самостоятельным командиром13. Другие подчинённые, такие, как Публий Лициний Красс, Децим Юний Брут и Луций Аврункулей Котта, изображены как чрезвычайно одарённые командиры, способные самостоятельно и успешно вести кампании и операции и проводящие их. Поскольку Цезарь разделяет славу со своими подчинёнными, а также и с легионерами, особенно центурионами, которые часто названы по именам, и признаёт достоинства и способности своих врагов, он выглядит действительно беспристрастным и справедливым в своём рассказе и оценке событий. В то же время Цезарь — полководец, которого боготворят все эти великолепные солдаты и офицеры, и победитель сильных и одарённых врагов, и всё это в конечном счёте лишь приумножает славу самого Цезаря.
Простота и рациональность рассказа Цезаря часто обманчива и служит для создания литературных эффектов, цель которых — убедить читателя, чтобы он увидел и принял события такими, как того желал Цезарь. Одним из самых ясных и впечатляющих примеров содержится в рассказе Цезаря о битве с нервиями на реке Самбре в 57 г.14 В главе 6 я отмечал, что приведённое Цезарем спокойное и простое объяснение того, каким образом на его правом крыле, погрузившемся, видимо, в хаос и безысходность, был восстановлен порядок и одержана победа, вряд ли может прямо и точно соответствовать реальным событиям. Цезарь сообщает, что сражение разбилось на три разные битвы. Принимая во внимание его любовь к трёхчастному делению, можно задаться вопросом, насколько раздельно велись эти три битвы. Две из трёх шли удачно для солдат Цезаря, но третья, на правом крыле, — неудачно. Два легиона Цезаря были там отрезаны друг от друга, приведены в беспорядок и окружены превосходящими вражескими силами, лагерь позади них был захвачен противником, а лагерная прислуга и союзная конница в панике бежали, распространяя вести о поражении римлян.
Следующее слово в повествовании Цезаря после описания этой паники, — «Цезарь»; им начинается рассказ о личном вмешательстве Цезаря в этой части битвы. В быстром изложении, увлекающем за собой читателя, Цезарь (с помощью своих трибунов и центурионов) создаёт порядок из хаоса на этом крыле и готовит почву для победы15. Впечатление великолепно: все полагаются на Цезаря, и вмешательство Цезаря имеет волшебную силу. Но даже здесь Цезарь с.200 старается не перегибать палку. Он сообщает, что Лабиен, победоносно сражавшийся, оглянулся, увидел затруднения справа и отправил на помощь X легион, и заканчивается рассказ пространной похвалой в адрес самих нервиев за великолепную отвагу и воинскую доблесть. Человек, так охотно отдающий должное своим подчинённым, конечно, должен рассказывать чистую правду о собственных действиях и успехах? А полководец, одержавший победу над такими противниками, наверное, — великий человек, заслуживающий восхищения и верности? Неудивительно, что друзья Цезаря, например, Гирций, там им восхищались, и даже те, кто, подобно Цицерону, не любили Цезаря и не восторгались им, всё же восторгались его сочинениями. Цицерон как никто другой умел распознать блестящий литературный эффект, и он правильно рассудил, что авторский успех Цезаря в этих записках превзойти невозможно и что всем здравомыслящим писателям следует воздержаться от этой темы, так как сравнение с повествованием Цезаря будет не в их пользу. Забавно, что Цезарь однажды порицал собственный стиль как простой и солдатский по сравнению с изысканным и утончённым стилем Цицерона16. Ибо и Цицерон, и сам Цезарь хорошо знали, что нет никого изысканнее и утончённее Цезаря.
При более тщательном рассмотрении записки Цезаря невозможно назвать простыми. Это очень сложный и хорошо продуманный рассказ, в котором простота и ясность языка наряду со множеством литературных эффектов, тщательно разработанной композицией и перекосами изложения подводят читателя к тому, чтобы увидеть и принять версию Цезаря17. Эта версия имеет смысл, она полна и убедительна, и в ней Цезарь всегда прав, всегда понимает, что происходит и как лучше всего реагировать, и всегда контролирует себя и обстоятельства. Конечно, этот эффект не сработал бы, если бы реальность Цезаря радикально расходилась с тем, что видели все остальные. Он работал именно потому, что Цезарь и в самом деле всегда в конце концов одерживал верх, всегда находил способ справиться с трудностями, поэтому очень легко было поверить, что он всё понимал, и был прав, и задумывал именно такой исход. То есть, Цезарь был достаточно искушён и мудр, чтобы ограничить свои литературные манипуляции перекосами и толкованиями и никогда не искажать случившееся так, чтобы это было слишком очевидно. Если истинные события невозможно было убедительно обратить в его пользу, то он не прибегал к прямой лжи, но сокращал и ретушировал, как в случае с его слишком кратким и туманным рассказом о столкновении с узипетами и тенктерами в 56 г.18 И эта поразительная сложность литературной конструкции и композиции впечатляет ещё сильнее, если помнить о