Дементьева В.В.

РИМСКОЕ РЕСПУБЛИКАНСКОЕ МЕЖДУЦАРСТВИЕ КАК ПОЛИТИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ

Монография подготовлена в рамках исследовательского проекта, разрабатываемого автором при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда
(РГНФ)
проект № 98-01-00344

Рецензенты:
доктор исторических наук, профессор И.Л. Маяк,
кандидат исторических наук В.Н. Токмаков.

Дементьева В.В. Римское республиканское междуцарствие как политический институт. М.: Инфо-Медиа, 1998. – 137 с.

    Монография посвящена всестороннему исследованию римского интеррегнума как элемента республиканской политической системы, применявшегося при чрезвычайных обстоятельствах. Изучаются правовые основы и политический механизм функционирования института междуцарствия, вопросы его происхождения, причины перехода к нему от ординарного правления. Анализируется характер полномочий интеррексов как должностных лиц и проведение ими консульских выборов.

    Книга предназначена для специалистов по античной истории и римскому государственному праву, студентов и всех, интересующихся Римской республикой.

(В монографии используется греческий шрифт)

[2] ОГЛАВЛЕНИЕ

[3] ПРЕДИСЛОВИЕ

Изучение государственного устройства Римской республики включает в себя широкий круг политико-правовых проблем, к числу которых относятся, в первую очередь, вопросы функционирования органов управления гражданской общиной (civitas). Политическая система civitas имела три основополагающих звена: народные собрания (комиции), сенат и магистратуры. Первое из них было связано с осуществлением законодательных и избирательных функций, второе – распорядительных и контролирующих. Третий же элемент – совокупность магистратур – представлял исполнительную власть. Формирование, деятельность и структура органов исполнительной власти республиканского Рима имели свою специфику. Выборные должностные лица в нем, в отличие от других полисов античного мира, не были просто исполнительным органом народного собрания. Римские высшие магистраты являлись носителями делегированного государственного суверенитета, предоставлявшегося им от имени граждан (cives) и "отцов" (patres). С этой особенностью, на наш взгляд, следует связать и неоплачиваемость должностей, и наличие cursus honorum (почетного должностного пути), и, конечно, своеобразные процедуры наделения полномочиями. В Риме именно магистраты, в которых персонифицировался принцип полисного самоуправления, и которые осуществляли право гражданской общины жить по собственным законам, обладали законодательной инициативой, тогда как, например, в классических Афинах она принадлежала всем членам гражданского коллектива. Специфика организации исполнительной власти у римлян проявилась еще и в том, что наряду с обычными, ординарными магистратурами, их конституция предполагала введение в критической ситуации экстраординарных должностей. Структуры чрезвычайной власти Римской республики заслуживают особого исследовательского внимания и специального анализа; одна из них – институт interregnum – является непосредственным объектом изучения в предлагаемой монографии.

Написание и издание этой книги оказались возможными при благоприятном сочетании необходимых факторов: научной заинтересованности коллег, финансовой поддержки фондов, организационной помощи, участия и внимания самых разных людей. В первую очередь, я выражаю глубокую благодарность всему коллективу кафедры истории древнего мира Московского государственного университета, особенно профессорам Ие Леонидовне Маяк и Василию Ивановичу Кузищину, за их содействие моему профессиональному росту, квалифицированные рекомендации и советы. Ие Леонидовне я адресую также слова искренней признательности за подробный анализ этой монографии в ходе ее рецензирования. За положительный отзыв приношу благодарность и второму рецензенту данной книги, Валерию Николаевичу Токмакову, которому близки и детально знакомы проблемы изучения политических отношений ранней Римской республики. Сердечно благодарю также преподавателей кафедры древних [4] языков исторического факультета МГУ, прежде всего Наталью Геннадьевну Майорову, за филологические консультации. Я очень признательна за сотрудничество и информационное обеспечение немецким коллегам: профессорам Йохену Бляйкену, Густаву Адольфу Леманну (Геттинген), Михаэлю Веррле (Мюнхен), доценту Лоретане де Либеро (Гамбург).

Подготовке монографии весьма способствовала научная стажировка в Германии, вторично, по итогам конкурса, организованная для меня в 1996/97 гг. Немецкой службой академических обменов (DAAD). Создание и публикация книги осуществлены во многом благодаря финансированию данного проекта Российским гуманитарным научным фондом (РГНФ) в рамках предоставленного мне исследовательского гранта.

В. Дементьева.
Май 1998 г.

[5] ВВЕДЕНИЕ

Междуцарствие как элемент республиканской политической системы, – казалось бы невозможное сочетание понятий, соединение несоединимого. Однако в этой противоречивой с точки зрения абстрактной государственно-правовой теории, но нисколько не противоречащей конкретным историческим реалиям развития римской конституции формулировке, как в фокусе отразилась специфика римской государственности. И дело не только в "смешанном" характере политического устройства Римской республики, но и в путях ее эволюции, и в том консерватизме, который был столь свойственен ее институтам. Междуцарствием античные авторы называют хронологический промежуток между двумя последовательно приходившими к власти царями архаического времени; междуцарствием был период вакантности высшей ординарной магистратуры в эпоху Республики; даже в III в. н.э. перерыв между правлениями принцепсов, на что обратил внимание А.В. Коптев¹, именовался междуцарствием. Вместе с тем, междуцарствие – это не только временной отрезок без обычных органов власти, это еще и способ их восстановления. Междуцарствие республиканского периода – это государственный институт для конкретных чрезвычайных обстоятельств. Было ли его сохранение простой формальной данью традиции, и, соответственно, роль его декоративна, или же, наоборот, был он реально значимой структурой, действенным политическим инструментом? Каков был характер полномочий междуцаря, объем его власти, порядок назначения, влияние на исход консульских выборов? Кто контролировал политическую ситуацию в период междуцарствия, в чьих руках находился в это время государственный механизм римской общины? Эти вопросы и стали центральными в предлагаемом исследовании.

Будучи своеобразным связующим звеном между царской и республиканской эпохами (отнюдь не переходной, на наш взгляд, ступенькой, а звеном, свидетельствующим о генетической связи римских государственных форм), институт interregnum должен рассматриваться также в контексте проблемы континуитета между ними. Оставляя пока в стороне вопрос о преемственности высшей власти республиканских магистратов от царской, представим точки зрения о названии, количестве и компетенции высших должностных лиц в первые шестьдесят лет существования Республики. Нам это необходимо сделать, так как к проблеме перехода от примитивных "монархических" государственно-правовых форм к республиканским имеют непосредственное отношение вопросы о происхождении интеррегнума, времени его появления и сущностных характеристиках.

Вопрос о титуле носителей высшей исполнительной власти в первые шестьдесят лет Республики оказался остро дискуссионным по причине противоречивости [6] сведений источников². От того же, какое название должности признается исходным, часто зависит понимание исследователями ее характера и числа одновременных носителей.

Согласно концепции Теодора Моммзена, в 509 г. до н.э., после упразднения царской власти, высшими должностными лицами римской общины стали два консула³. Что же касается понимания им титула praetor maximus, ставшего главным объектом дискуссий, то Т. Моммзен рассматривал его не как название отдельной самостоятельной должности, а как обозначение приоритетности функций любого высшего (ординарного или чрезвычайного) магистрата: консула, диктатора или интеррекса. На близких данной точке зрения позициях стояли в трактовке praetor maximus Пьетро Де Франчиши⁴, Арнальдо Момильяно⁵, Андре Магделен⁶, Жан-Клод Ришар⁷ и некоторые другие авторы. При этом А. Магделен и Ж.-К. Ришар отмечали, что титулом praetor maximus именовался ведущий должность консул до того, как консульская власть была ограничена правом провокации, а А. Момильяно обращал внимание на то, что греческое обозначение должности римского консула – strathgos upato" – является естественным переводом термина praetor maximus. В целом, гипотеза Т. Моммзена признавала содержательную преемственность властных полномочий республиканских магистратов от царского империя, но не оставляла места для переходного периода, поскольку консулат появлялся изначально практически в "готовом виде".

В противоположность этому, Вильгельм Ине усматривал фазу "среднего положения" между царской и республиканской формами правления, во время которой, по его мнению, руководство общиной осуществлял диктатор как ординарный магистрат. Иначе говоря, переходный период понимался как сочетание уходившего и зарождавшегося принципов высшего управления: единоличности и годичности. В соответствии с его теорией, в 449 г. до н.э. по законам Валерия – Горация эта единоличная должность была заменена двойным консулатом⁸. Видел диктатуру первой годичной республиканской должностью Д.У. Швеглер⁹. Разделял точку зрения В. Ине и Д.У. Швеглера [7] Карл-Юлиус Белох, подчеркивая, что должность диктатора называлась magister populi¹⁰.

Франческо Де Мартино полагал, что диктатор был единоличным носителем высшей магистратской власти до 450 г. до н.э.¹¹ Затем, по его трактовке, власть magister populi была ограничена правом провокации, должность стала называться praetor maximus и просуществовала до 367 г. до н.э., когда на основе законов Лициния – Секстия была заменена двумя консулами. Предвосхищая изложение концепции Ф. Де Мартино о возникновении института interregnum, обратим внимание на то, что этот исследователь рассматривал первый республиканский год как время существования ординарной магистратуры интеррекса, занимаемой сменяемыми каждые пять дней патрициями. Следовательно, Ф. Де Мартино не просто выделял переходную фазу от царского периода к Республике, но усматривал на ее протяжении отдельные этапы становления высшей должности (наполняя их своеобразным содержанием), то есть понимал характер перехода как ступенчатый.

Хотя теория ординарной диктатуры как переходной формы от царского периода к республиканскому вызвала критическое отношение подавляющего большинства специалистов¹², довольно живучей оказалась та ее разновидность, в соответствии с которой годичный диктатор отождествлялся с praetor maximus. Даже в работах 90-х гг. XX в. она иногда принимается без всяких сомнений. Так, Дитер Флах, разделяя данную точку зрения, считает, что римляне раннего времени называли своего верховного командующего как praetor maximus, так и magister populi¹³. В представлении Д. Флаха, в первый раз на один год полководца с такими титулами избрали после изгнания Тарквиния. В сущности, в длительном сохранении этой теории в историографии не трудно усмотреть устойчивое стремление исследователей интерпретировать переходный период от царской архаики к ранней Республике как постепенную деградацию царской власти¹⁴. Проявлением той же тенденции является и гипотеза о коллегии как минимум трех преторов на начальном этапе Республики, идущая от Гаэтано Де Санктиса¹⁵, который рассматривал praetor maximus как руководителя этой коллегии¹⁶. Соглашавшиеся с таким выводом исследователи находили параллели этому в республиканских жреческих коллегиях, чей [8] руководитель также именовался maximus¹⁷. Многие сторонники этой теории подчеркивали, что создание преторской коллегии было не следствием, а предпосылкой ликвидации царской власти.

Этим объясняется, что представление о преторской коллегии как переходной властной структуре было активно поддержано теми исследователями, которые предлагали изменить датировку начала Республики, полагая, что царское управление римской общиной сохранялось и в V в. до н.э. При этом преторы рассматривались как должностные лица, появившиеся в царскую эпоху. Так, К. Ханель, хронологически определяя переход к Республике, называл 449 г. до н.э.¹⁸ В период от 509 по 449 г. до н.э. военное руководство, по его мнению, осуществлялось коллегией, состоявшей из praetor maximus и не менее чем трех praetores minores. После 449 г. до н.э. был ликвидирован древний куриатный порядок, упразднена царская власть, введена центуриатная организация и создана новая трехместная коллегия (следы которой К. Ханель усмотрел в консулярном военном трибунате), замененная в 367 г. до н.э. двойным консулатом. Подобной же логике анализа переходной фазы от царского периода к Республике следовал и Э. Гьерстад¹⁹. Идея о появлении praetor maximus уже в царскую эпоху была близка и Р. Вернеру, который однако доводил существование царской власти не до 449 г. до н.э., а до 471 г. до н.э.²⁰ Именно в этом году, на его взгляд, был введен консулат, и тем самым создана республиканская государственная организация.

Попытки хронологически сместить начало Республики имеют в основе глубокое недоверие к античной традиции и потому на данном этапе развития науки не могут быть нами приняты. Другое дело, – признание praetores как коллегии из двух человек высшими должностными лицами первых шестидесяти лет существования Республики при отсчете ее начала в соответствии с античной традицией²¹. Согласно такой точке зрения (а она находит опору в сочинениях Цицерона, Авла Геллия, Плиния Старшего и Феста), роль praetor maximus может быть определена, как это делает В.Н. Токмаков, в качестве обладателя инсигний в каждый конкретный момент²². Развивая точку зрения об изменении названия высшей должности (вместо претуры – консулат) в середине V в. до н.э. после децемвирата и второй сецессии плебеев, В. Н. Токмаков аргументированно рассматривает претуру "как первый этап складывания [9] выборной магистратуры в условиях становления гражданского общества"²³.

Поддерживая данную точку зрения и признавая первое шестидесятилетие существования республиканского устройства переходной фазой, мы полагаем, что сущностной характеристикой этого периода была не деградация царской власти, понимаемая как трансформация собственно царской должности в республиканскую магистратуру (сохранение единоличности верховной власти при сочетании с таким новшеством как годичность полномочий), а изначальное введение республиканского принципа коллегиальности и развитие его, как и самой, базировавшейся на нем, должности. Мы имеем в виду, что высшая магистратура не только совершенствовалась в направлении утверждения равноправия занимавших ее лиц, но и постепенно формировала свой статус по отношению к комициям, сенату и гражданскому коллективу. Преемственность магистратской власти от царской, бесспорно, существовала, но она, на наш взгляд, не должна пониматься как сохранение институционального ее оформления в виде наличия постоянного в течение административного года единственного должностного лица, осуществлявшего верховное управление общиной. Связь эта была более глубокой, заключалась, прежде всего, в сохранении представлений об imperium, но введение Республики, – это, в первую очередь, именно отказ от единоличной власти. Исходя из такого видения переходного периода, мы не можем вписать в его реконструкцию в качестве ординарной магистратуры единоличную должность интеррекса. Поэтому попытку Ф. Де Мартино и У. фон Любтова (о ней речь подробно пойдет в первом параграфе главы I) рассмотреть интеррегнум как переходную ступень между царской и республиканской эпохами мы не относим к числу аналитических удач этих, безусловно, выдающихся антиковедов. Политический институт междуцарствия действовал и на протяжении этой переходной фазы, но действовал как экстраординарная структура. В течение первого шестидесятилетнего отрезка становления Республики, по 449 г. до н.э. включительно, как свидетельствуют античные авторы, к междуцарствию прибегали пять раз, и каждый раз интеррексы были чрезвычайными магистратами. Серьезных оснований переносить годичный интеррегнум после смерти Ромула на период после изгнания последнего Тарквиния в аргументации уважаемых авторов мы не находим. Поэтому в предлагаемой монографии рассматриваем interregnum только и исключительно как чрезвычайный политический институт на протяжении всей длительной истории его существования.

Выводя interregnum как структуру экстраординарной власти из царского периода и прослеживая его применение на протяжении всей республиканской [10] эпохи, мы должны уточнить, какое хронологическое содержание мы вкладываем в понятия "ранняя Республика", "классическая Республика", "поздняя Республика". Нашим взглядам соответствует периодизация, традиционно принимаемая в отечественной историографии и нередко встречающаяся в трудах зарубежных исследователей. Наиболее четко она сформулирована Карлом Христом²⁴. Первый период – от конца VI в. до н.э. до 287 г. до н.э., – эпоха ранней Республики и сословной борьбы. Второй этап – классической Республики – ограничивается рамками 287 г. до н.э. – 133 г. до н.э. Третий этап – время, по определению К. Христа, "римской революции" – от 133 г. до н.э. до 30 г. до н.э. Соглашаясь с таким хронологическим делением республиканского времени, мы отметим, что период ранней Республики должен ограничиваться завершением сословной борьбы потому, что именно оно привело к оформлению гражданского коллектива классической римской civitas. Следовательно, это рубежная веха социально-политической истории, открывшая новый ее этап. К тому же, как отмечают исследователи-юристы, в частности В.А. Савельев, в III в. до н.э. начинается особый, самостоятельный период развития римского права²⁵.

Таким образом, отрезок по начальное десятилетие III в. до н.э. мы относим к Республике ранней. При этом, как уже отмечалось, мы согласны с теми исследователями, которые выделяют первые шестьдесят лет ранней Республики в особый этап формирования римской государственности²⁶. Время с последней трети II в. до н.э. до принципата мы называем Республикой поздней. На классическую Республику, следовательно, приходятся полтора столетия между ними.

Конечно, говоря о республиканском Риме, историки вынуждены оперировать большими хронологическими отрезками; материал не позволяет нам детально прослеживать эволюцию государственных структур во времени и отмечать все рубежные точки. При реконструкции же системы для нескольких столетий, одного века или даже его половины неизбежно возрастает роль моделирования на основе обобщающих категорий, что, в свою очередь, стимулирует использование правовых подходов к описанию политических реалий. Разумеется, главные наши помощники в осмыслении римских форм общественной жизни сами римляне; мы пользуемся понятиями, выработанными их политико-юридической мыслью. При этом мы должны учитывать, что для римлян вопросы жизненных форм их коллектива были, как отметил Раймар Мюллер, "еще меньшей чисто теоретической проблемой, чем для греков эллинистического времени"²⁷. Это были вопросы "непосредственной практической [11] морали, полемики с неписаными законами mos maiorum или сословной этики". С одной стороны, данное обстоятельство позволяет исторически более рельефно воссоздавать элементы государственной практики римлян, но, с другой стороны, привносит некоторые затруднения в определении адекватности применения тех или иных категорий к весьма значительным промежуткам времени и выявлении изменений их содержания.

Вслед за римлянами историки привыкли определять характер организации их социальных связей на уровне всей общины как res publica, переводя этот термин словом "государство", но одновременно уточняя его смысловые оттенки. Действительно, res publica – публичное дело, своеобразная антитеза res privata, делам частным, семейным²⁸. Res publica – не только государство, но вся совокупность общих интересов, отношений, состояний, прав²⁹; это совместное существование, конституция и политика³⁰. Цицерон определял res publica как res populi (Resp. I. 25. 39), понимая под populus множество людей, связанных согласием в вопросах права и общностью интересов. Августин Блаженный не принимал такое определение по причине несправедливости res publica³¹. Для историков же куда важнее понять, кого включал в себя римский populus, и изменялся ли его состав с течением времени. Эта проблема подвергнута подробному анализу в работах И.Л. Маяк³², делающей вывод, что "плебеи первоначально, включая раннюю Республику, не входили в populus"³³; Цицерон же, отражая представления своего времени, использовал "слово populus для обозначения народа в целом, без выделения патрициев и плебеев"³⁴. Отмечая эволюцию смыслового содержания populus, И.Л. Маяк видит лежавший в ее основе "длительный процесс борьбы плебса за экономическое и политическое равноправие с патрициями, т.е. за фактическое и полное включение в populus Romanus, что можно датировать начальными десятилетиями III в. до н.э."³⁵. Исследователи, не разделяющие трактовку состава раннереспубликанского populus как чисто патрицианского, указывают обычно на этимологическое родство этого понятия с греческим polemo", усматривая основную смысловую нагрузку термина в значении "военный народ", "вооруженный народ", а, следовательно, понимая под ним всех граждан, [12] патрицианского и плебейского происхождения³⁶. При этом иногда подчеркивается, что популюс и патриции, будучи соответственно военной организацией и социальным коллективом, совпадали до эпохи Сервия Туллия, а со времени его центуриатной реформы понятие populus стало постепенно распространяться и на плебеев³⁷.

Больше единодушия у антиковедов в определении понятия cives, которое воспринимается как граждане римской общины в целом, включая оба архаических сословия. Соответственно, нет сомнений и в том, что гражданская община римлян – civitas – вариант античной полисной организации, при всей неоднозначности употребления данного термина в латинских текстах и сложностях дефиниции полиса как феномена греко-римской цивилизации³⁸. Количество квиритов возрастало, хотя из-за кровопролитных войн изменение их численности не всегда шло по восходящей. По данным Ливия, граждан при Сервии Туллии насчитывалось 80 тыс. (Liv. I. 44.2), в 219 г. до н.э. – 270 тыс. (Liv. Per. 20), в 208 г. до н.э. – 137 тыс. (Liv. XXVII. 36. 7), в 204 г. до н.э. – 214 тыс. (Liv. XXIX. 37. 6), в 69 г. до н.э. – 450 тыс. (Liv. Per. 98). Cives, объединенные в три вида комиций, выступали как законодатели римской общины и избирательные коллегии, то есть были важной политической силой. Но на протяжении всей республиканской эпохи значение самостоятельной политической силы сохраняли влиятельные и знатные граждане, так называемые "отцы", patres, роль которых была особенно велика в первые два ее века. Это сохранение существенных государственных функций patres наглядно видно именно при изучении интеррегнума, поэтому мы уделим в нашей работе пристальное внимание как проблеме содержания понятия patres, так и проявлениям определяющего влияния данной группы в конкретных обстоятельствах междуцарствия.

Независимо от того, как характеризовать patres (все патриции, главы патрицианских семей, весь сенат или сенаторы-патриции), любой дефиниции не будет противоречить утверждение, что они своим авторитетом определяли политическую позицию и решения такого важного государственного органа римской civitas как сенат. Auctoritas patrum, авторитет "отцов", незыблемо покоился на традициях обычая предков, mos maiorum, и воздействие его на практике означало меньше, чем принуждение, но больше, чем принятие обществом [13] мнения patres в силу их популярности³⁹. Это был весьма гибкий способ политического решения вопросов, имевший, впрочем, в том числе и правовое оформление в виде сенатских постановлений. В сенате, благодаря тому, что там преемственно находились бывшие магистраты, полководцы, умудренные жизнью и познавшие груз ответственности в критические моменты государственные мужи, "кумулировались опыт, способности, знания", являвшиеся предпосылкой для того, что сенат должен был стать "центральным органом политического, военного, стратегического планирования, принятия решений и управления"⁴⁰.

Сенат оказывал огромное влияние на деятельность римских магистратур, особенно чрезвычайных. Представляя в Риме исполнительную власть, должностные лица не были в нем лишь исполнительным органом народного собрания, как это было в Афинах; они всегда являлись носителями делегированного суверенитета, государственного верховенства, переданного им на определенный срок от лица cives и patres. Причем, роль patres как суверенного обладателя государственной компетенции была наиболее ощутима в V-IV вв. до н.э., но не сошла на нет и в период классической Республики, когда на первый план в этом отношении выдвинулся populus Romanus. До конца Республики patres оставались той инстанцией, которая обеспечивала непрерывность, законность и преемственность государственного порядка, в том числе и путем санкционирования своим авторитетом деятельности магистратов.

Олицетворяя и персонифицируя принцип самоуправления римской гражданской общины (и, в конечном счете, res publica в целом), магистрат являлся как политическим руководителем, наделенным специфическими правами, так и харизматическим вождем коллектива. Он был, по выражению Александра Демандта, "больше, чем гражданин"⁴¹, поскольку magister, по его мнению, происходит от magis – "больше", тогда как, например, minister – от minus ("меньше"), т.е. "меньше, чем правитель". Не вдаваясь в проблемы этимологии термина (по поводу происхождения которого существуют различные мнения), согласимся с данным автором, что в Римской республике была создана в виде магистратуры и cursus honorum весьма совершенная по сравнению с другими античными примерами система осуществления властных полномочий и наделения ими⁴².

Краеугольным понятием, отражавшим функции высших магистратов в области верховного управления, был imperium, распространявшийся на гражданскую сферу (domi) и военную (militiae). На протяжении предлагаемого исследования [14] мы многократно будем анализировать эту категорию, ибо нам необходимо определить, характеризуются ли через нее полномочия интеррекса; сейчас же обратим внимание только на тенденцию изживания в современной историографии некоторых стереотипов, связанных с трактовкой империя, и приведем хотя бы один, иллюстрирующий этот процесс, пример. Так, начиная с историко-правовых исследований XIX в., в научной литературе долго существовало представление, что своеобразной территориальной границей сферы domi был pomerium. Однако в начале 80-х гг. XX в. Адальберто Джованнини сделал вывод, что pomerium нигде в источниках не упоминается в качестве разделительной линии для объема полномочий магистрата, а термин domi связан не с собственно городской территорией, а с мирным положением государства и представлениями о родине⁴³. Хотя в ряде обобщающих монографий, изданных после опубликования названных положений А. Джованнини, по-прежнему разделение сфер domi и militiae понимается как внутреннее и внешнее по отношению к померию⁴⁴, его выводы находят поддержку в трудах, посвященных формам государственной организации раннего Рима⁴⁵. Еще важнее в принципиальном плане новые взгляды на соотношение магистратского империя и компетенции patres, на правовые основы функционирования империя и др., но о них речь будет идти в основной части нашего исследования.

В последнее десятилетие в романистике явно усилился также интерес к изучению внешних атрибутов и символов власти должностных лиц. Поскольку с инсигниями были неразрывно связаны, в первую очередь, представления об империи, то при определении характера полномочий должностного лица (в нашем случае – интеррекса) привлечение подобного материала необходимо, и новые историографические наблюдения, безусловно, помогают нам использовать его более эффективно. Например, начиная с Т. Моммзена, было принято считать, что появление sella curulis в Риме связано с конституированием Республики: с ликвидацией царской власти отказались от царского трона (solium). Однако Томас Шефер, детально исследовав этот вопрос, убедительно показывает, что источники относят введение sella curulis к царскому времени, сообщая о заимствовании этого почетного кресла у этрусков всегда в связи с toga praetexta и fasces, т.е. другими первоначально царскими инсигниями. [15] Смена solium на sella произошла, по его аргументированному мнению, еще в царский период⁴⁶.

Вильфред Ниппель подробно охарактеризовал вспомогательный персонал магистратов⁴⁷, из которого для нас особый интерес представляют lictores. Ликторы несли fasces, т.е. пучки прутьев (virgae) c топором (securis). В. Ниппель обращает внимание на то, что функции ликторов были так недвусмысленно связаны с ношением этих инсигний, что fasces и lictores употреблялись как синонимы. Магистрат не показывался публично без ликторов; ликторы, со своей стороны, могли выполнять служебные обязанности только в присутствии магистрата. Ликторы не использовались для поручений и сопровождения арестованных в тюрьму, эти задачи осуществляли viatores. В. Ниппель также делает вывод, что ликторы не предназначались для выполнения функций личной охраны магистрата (как это часто трактуется в литературе). Они выступали последовательно друг за другом перед должностным лицом "гусиным шагом"; между последним ликтором и магистратом мог идти только несовершеннолетний сын магистрата. Таким образом, основная идея В. Ниппеля по поводу ликторов и фасок сводится к тому, что они служили именно символом "возвышения магистратуры с ее институционализированным, независимым от персоны носителя должности правом на послушание со стороны граждан"⁴⁸. Признавая доводы данного автора в пользу того, что ликторы предоставлялись магистрату не как его личная охрана (которую он, кстати, мог иметь как частным образом привлекаемый вспомогательный персонал, например, из своих клиентов) убедительными, отметим все же, что, на наш взгляд, практическая функция принуждения граждан, выполнявшаяся ликторами, им недооценивается. Ликторы и фаски, безусловно, символы власти магистрата, олицетворение его права наказывать и казнить граждан, но в том, что с их помощью он мог это право реализовать, сомнений античные авторы у нас не оставляют.

Римляне всячески стремились подчеркнуть руководящую роль магистрата, а также сохранить и оптимизировать систему магистратур, заботясь о функциональной способности исполнительной власти. Но, вместе с тем, они не переставали опасаться чрезмерного усиления роли магистрата, особенно чрезвычайного, которое могло привести к узурпации им власти и возвращению единоличного правления. Для того, чтобы этого не произошло, постоянно осуществлялся своеобразный контроль над деятельностью должностных лиц со стороны сената. Вопрос об усилении или